Шлюхи, уроды, святые и ангелы все мы прекрасны, все мы опасны, все мы любители и потребители - страница 6

drug»


Одна из главных проблем состоит в том, что из-за повсемест-ного распространения наркотиков их употребление стало считаться социально приемлемым

[Плант 2001].


Все опрошенные мной информанты, кроме одного, так или иначе принимали наркотики. Для некоторых из них клаббинг неразрывно связан с употреблением наркотиков, являющихся основополагающим элементом соответствующего опыта. Они признают потенциальную опасность наркотиков, но все же высоко ценят то, что они предлагают, равно как и строящиеся на них переживания. Большинство информантов находят наркотический опыт в целом положительным и рады тому, что когда-то открыли для себя и принимали наркотики, пусть даже сейчас перестали это делать. Такая позиция явно расходится с общепринятым взглядом на употребление наркотиков, который разделяют, наравне с прочими, власти и медики. Для них наркотики — это «бич», «чума» и злейший враг человечества, против которого ведется «война», а всякое предположение о том, что они предлагают нечто ценное, решительно отвергается. Потребители со все возрастающим цинизмом воспринимают как отдельные заявления властей касательно наркотиков, так и их позицию по данному вопросу в целом. Так, М. А. Ли и Б. Шлейн пишут об этом в связи с марихуаной, но их доводы справедливы и для многих других «развлекательных» наркотиков:


Покурив марихуаны, вы немедленно осознавали, сколь сильно восприятие реальности вашим телом отличается от официальных описаний правительственных агентств и средств массовой информации. Тот факт, что травка не является, как нам пытаются внушить, большой страшной букой, есть не-опровержимое свидетельство того, что власти либо утаивают правду, либо не понимают, о чем говорят. Сохранение нелегального статуса марихуаны доказывает, что ложь и (или) глупость — краеугольные камни правительственной политики [Lee M. A., Shlain B. 1992:129].


Имеющиеся статистические данные противоречивы. Институт исследований алкоголя и здоровья приводит сведения о том, что наркотики так же подвержены влиянию моды, как и что-либо другое. В 1995 году британ-ские подростки занимали первое место в Европе по потреблению наркотиков. В 1999 году наркотики, казалось, начали терять свою привлекательность, по мере того как экстази выходил из моды, а правительственная пропаганда запугивала людей. Однако, как сообщил все тот же институт в 2000 году, в результате того что экстази перестал развлекать и стал казаться опасным, начался уверенный рост алкоголизма среди молодежи, особенно девушек. Британская нация по-прежнему ищет свой хит, и колесо наркотической моды не собирается останавливаться.

Главная причина, по которой я готов согласиться с тем, что наркотики влились в мейнстрим нашей культуры, вытекает из отношения людей к ним. Наркотики более не ассоциируются с небольшой группой бунтарей, лиц вне закона и изгоев общества. Они перестали быть уделом богемы и художников или сломленных личностей, ведущих ужасное существование и отчаявшихся найти выход. В них даже не заметно протеста, хотя их нелегальное положение может укрепить чей-то престиж в глазах молодых людей. Этот фактор исчезает по мере взросления, а их незаконный статус скорее воспринимается как «приглашение пошалить» или как «заноза в заднице», а не в качестве повода для контркультурного заявления.

Наркотики оказались вплетены в социальную и эстетическую ткань нашей культуры. В частности в ночном телевизионном эфире иногда отпускаются «исключительно укуренные», как говорят мои информанты, шуточки и используются «глючные» визуальные эффекты. Вот мнение одного из них:


Как вы думаете, почему шоу «Clangers» показывают в четыре часа утра? Дело тут не только в ностальгии. Оно нравится обдолбанным типам, которые только вернулись с вечеринки и чьи мозги все еще кипят. В выходные можно заметить, как меняется сетка вещания: популярные программы начинаются, когда закрываются пабы. Их показывают для алкоманов, а с приближением рассвета эфир становится менее пьяным и более нарковским. Это телевизионный отходняк для торчащей нации, а каналы знают свой рынок и обслуживают его. Разумеется, сами они никогда в этом не признаются, но удивляться их политике не приходится, если учесть, сколько наркоты потребляется в шоу-бизнесе и масс-медиа. Им-то, конечно, известно, как угодить братьям-наркашам (мужчина, 31 год, тринадцать лет опыта).


Это высказывание позволяет предположить, что средства массовой информации относятся к проблеме с изрядной долей лицемерия. Пока какое-то из них осуждает наркотики, другое стремится угодить неравнодушной к ним части населения. Свидетельства употребления наркотиков обнаруживаются всюду, от Королевской оперы до парламента. Наркотики пользуются спросом во всех социальных, экономических и этнических группах (я встречал дилера, который поставлял коноплю благодарным пенсионерам в дом престарелых), хотя существуют различия, связанные с типами наркотиков и особенностями их потребления.


Клубные наркотики


В этом разделе я собираюсь кратко рассмотреть каждый из клубных наркотиков по очереди, дабы изучить их сходства и различия, а также роль в порождении тех или иных типов опыта.


Алкоголь


После недолгой и неполной потери алкоголем статуса главного «горючего» веселых вечеринок в конце 1980-х и начале 1990-х годов, он вновь стал моден в клубной среде. Надо сказать, что слухи о его кончине были, безусловно, преувеличенными, и за пределами покоренной экстази рейв-арены он всегда оставался самым популярным среди британцев наркотиком. Большинство из нас впервые знакомятся с состоянием интоксикации именно благодаря алкоголю. Он же позволяет нам обнаружить в себе способность в определенной обстановке менять собственные ощущения. Это самый «социально приемлемый» из всех наркотиков. Некоторые резко отвергающие наркотики люди могут даже расстроиться, если вы откажетесь выпить с ними, посчитав это антиобщественным выпадом. Дело в том, что к наркотикам часто относят лишь незаконные одурманивающие вещества, что позволяет пьющим людям не считать себя наркоманами. Исследования, предметом которых являются наркотики, зачастую игнорируют алкоголь. При установлении взаимосвязи между легкими и сильнодействующими наркотиками алкоголь оставляют вне поля зрения, используя в качестве примера легкого наркотика коноплю. Идея о том, что с алкоголя начинается знакомство с измененными психическими состояниями, и он служит мостиком к постижению на телесном уровне других форм наркотического опьянения, бросает вызов общественному мнению.

Как уже было показано, социальная атмосфера ночной жизни в Великобритании резко изменилась с появлением рейва и экстази, отдалившись от общественных моделей, на которых строятся питейные заведения. Спирт-ное во многом было интегрировано в систему, будучи легко доступным и терпимым (кроме тех случаев, когда его связывали с насилием и алкоголизмом). Законы о торговле выпивкой приводили к тому, что клубы закрывались в два часа ночи, а пабы — в одиннадцать вечера. В результате создавалась ситуация, когда клубный опыт во многом состоял в поиске места, где можно продолжать пить, а не в стремлении к чему-либо новому и даже не в желании продолжать танцевать. Поэтому подавляющее большинство клубов представляли собой скорее продолжение пабов, нежели совершенно отличное от них пространство, предлагающее радикально иной опыт. В подтверждение своих слов приведу мнение информанта:


Не думаю, что можно связывать те старые пивные клубы с современной клубной культурой; они были чем-то совершенно иным. С появлением экстази клубы как будто перешли в новое измерение, в них стало гораздо меньше насилия. Пятничная и субботняя перспектива «нажраться и подраться» отравляла атмосферу. Юные клабберы не представляют себе, как далеко шагнули клубы, как сильно они изменились. Раньше я нередко оказывался в заведениях, где все были пьяны, и думал: «Блин, я не хочу тут оставаться, здесь можно нарваться на неприятности» (мужчина, 25 лет, восемь лет опыта).


Хотя теперь в клубах снова пьют, но делают это иначе, поскольку посетители часто смешивают с алкоголем другие наркотики. Такая практика химических экспериментов вышла из моды, когда экстази достиг пика своей популярности, а он плохо сочетается с большими порция-ми выпивки. А вот кокаин и спид дружат с алкоголем. Об этом говорит один мужчина:


Выпивка и спид очень хорошо сочетаются друг с другом. Можно выпить очень много и не почувствовать той слабости и тоски, которые способны охватить вас под воздействием одного только алкоголя.


Мнение, что алкоголь и кокаин дополняют друг друга, подтверждается суждением другого мужчины:


Мне нравится пропустить пару бутылочек пивка, будучи под коксом. Это славное сочетание: выпивка кажется мягче, и потом, мне нравится запивать кокаин пивом, потому что эта смесь приятна на вкус.


Высвобождаемая обоими этими наркотиками энергия весьма существенно модифицирует опыт потребления спиртных напитков. Она снижает депрессивные свойства алкоголя и позволяет пьющим людям чувствовать себя бодрым до самого утра. Обычно первыми клуб покидают именно те посетители, которые ограничиваются алкоголем. Примерно в два или три часа ночи наступает момент, когда они отключаются, в то время как неравнодушные к химическому допингу клабберы все еще прыгают на танцполе. Какое-то время одним из самых популярных клубных напитков был коктейль из водки и Red Bull, который на вкус хуже микстуры от кашля, но зато снабжает организм кофеином и таурином. Оба эти соединения являются стимуляторами, которые сдерживают угнетающие свойства алкоголя, хотя отнюдь не так эффективно, как наркотики класса А 1.

Возвращение в клубы алкоголя сделало клаббинг более приемлемой практикой для многих людей, особенно тех, кто избегал клубов из-за их ассоциации с наркотиками. В то время как в прежних экстази-ориентированных заведениях пьющим личностям часто становилось не по себе (порой там не было даже бара), в современных клубах они могут чувствовать себя как дома. Существует определенная разница в «качестве» отрыва между теми клубами, где основным возбуждающим средством является алкоголь, и теми, где используются другие наркотики. Эта разница объясняется, во-первых, различиями воздействия тех или иных наркотиков, а, во-вторых, особенностями социальных моделей поведения, связанных с их употреблением. Вот как пишет об этом М. Макдональд:


Состояние опьянения неодинаково определяется в разных культурах. Значение опьянения в них не совпадает, а вызываемое алкоголем поведение является скорее культурным феноменом, нежели вопросом неизбежного или естественного следствия попадания в кровь этанола... Опьянение — это усвоенное поведение [McDonald М. 1994:13].


Это довольно любопытная культурологическая кон-струкция, однако я не нашел в тексте реальных доказательств того, что люди по-разному пьянеют в зависимо-сти от их места жительства. Я предпочитаю высказаться более умеренно: культуры действительно создают различные модели наркотического опыта, но лишь в рамках параметров физиологического воздействия конкретного препарата. Модели употребления спиртных напитков следует отличать от моделей опьянения. Поведение одурманенных людей кажется на удивление сходным в самых разных культурах, между которыми, однако, сохраняются коренные отличия в восприятии и оценке такого поведения. Социальные модели, связанные с употреблением алкоголя в Великобритании, сформировались так давно, что почти перестали меняться. Это подчеркнуто гендерные, главным образом мужские, поведенческие модели, отражающие представления о классе, вкусе и социальных приличиях. Д. Жефу-Мадьяну в книге Alcohol, Gender and Culture показывает, что к пьющим женщинам относятся более строго, чем к пьющим мужчинам [Gefou-Madianou D. 1992]. Употребление спиртных напитков, особенно в больших количествах, до сих пор считается преимущественно мужским занятием, и мужчины имеют своего рода разрешение на характерное «пьяное» поведение, тогда как женщины подобной роскоши не удостаиваются. В Великобритании социальная модель опьянения всегда одобряла растормаживающий потенциал алкоголя, но наше христианско-протестантское наследие внушало законодателям сомнения и страх перед такими изменениями в поведении людей. Как пишет М. Макдональд:


Когда мы осуждаем «наркотики», то говорим в первую очередь о предполагаемых угрозах общественному и нравственному порядку, угрозах, которые считаются медицинской проблемой и от которых отталкивается соответствующая научная доктрина [Op. cit. 17].


Опьянение ассоциируется не только с хорошим времяпрепровождением, но также с распущенностью, насилием и саморазрушением. Образ светской выпивки всег-да был ближе к трезвости, нежели к опьянению. Это была модель самоконтроля и благопристойности, не предполагавшая потребности во временном отключении от реальности или в радикальном усилении удовольствия. Многие, конечно, игнорировали такие поведенческие модели, испытав благодаря употреблению алкоголя новое чувство свободы и обнаружив в себе иное социальное эго. Однако природа алкогольного воздействия в ко-нечном счете имеет депрессивный характер и не дает того всплеска энергии, с которым ассоциируются другие наркотики и который сам по себе может круто изменить восприятие мира человеком. Выпивка способна оторвать вас от реальности, познакомить с крайностями или помочь классно провести время, пока не наступит момент, когда все вокруг закружится каруселью, вы утратите координацию движений и перестанете понимать, что происходит. Одна женщина провела такую аналогию:


Другие наркотики ослабляют самоконтроль, но не так сильно, как это происходит под действием спиртного, так что вы продолжаете осознавать происходящее. Алкоголь как бы притупляет все острые края, чего экстази, спид или кокаин не делают. Они, напротив, усиливают ощущения, и вы гораздо дольше сохраняете бдительность и способность трезво рассуждать (32 года, девять лет опыта).


Разница между употреблением спиртных напитков сейчас и их употреблением в эпоху, предшествовавшую широкому распространению незаконных наркотиков, обусловлена ролью стимуляторов. Если раньше наша нация использовала для отдыха депрессант, то теперь она, переходя в клубную среду, определенно ищет более бодрых ощущений. Клабберы не желают отключаться в два часа, им хочется веселиться всю ночь напролет, а алкоголь сам по себе скорее ограничивает такую перспективу.


От алкоголя к экстази и дальше


С появлением экстази изменилось социальное и чувственное восприятие ночи. Этот наркотик обострил опыт в целом и начал втягивать в него все больше и больше людей, одновременно создавая для него совершенно иные общественные рамки. Клубы переставали быть ночными питейными заведениями с танцплощадкой и на-чали приобретать индивидуальность, имевшую мало общего с распространенной в пабах моделью социального взаимодействия, определяющим образом сказывавшейся на сфере клаббинга вплоть до конца 1980-х годов. Вот пояснение одной тусовщицы:


Пабы имеют территориальный характер. Не припоминаю, чтобы там я с кем-нибудь познакомилась. Я оправляюсь туда с друзьями и провожу с ними всю ночь. Вообще, посетители баров общаются не так активно, как клабберы. Из-за этого никогда не возникает чувства, что все собрались здесь просто для того, чтобы оттянуться. Честно говоря, пабы кажутся мне довольно скучными. Алкоголь влияет на толпу иначе, чем наркотики, а пьяные люди могут вести себя совершенно по-разному: одни становятся разговорчивыми и возбужденными, другие — подавленными, третьи — агрессивными или подозрительными, а иные начисто теряют координацию. Даже клубы больше напоминают хлев, когда их посетители пьют только спиртное. Они много теряют в энергетике, если большое число посетителей напивается. Как мне кажется, это во многом обусловлено тем, что алкоголь все-таки дерьмовый наркотик, он притормаживает клубную движуху. Он вносит беспорядок, многие теряют самоконтроль. В конце концов клубные пространства создавались вовсе не для пьянчуг, не так ли? Это места, где с самого начала употребляли наркотики, и пьющим людям в них не очень нравилось, но нынче от таких просто нет отбоя (32 года, девять лет опыта).


Алкоголь — древний наркотик, и связанные с его употреблением социальные модели также существуют уже очень давно. Экстази же является молодым наркотиком, который распространился с поразительной быстротой. Вызываемые им психологические эффекты, такие как повышение эмпатии, а также уменьшение скованности и уровня тревожности, сыграли важную роль в трансформации доминирующего общественного представления о том, что такое хорошее ночное веселье. Его стремительный приход на рейвы и вечеринки настолько сильно изменил социальное восприятие таких мероприятий, что рейверы все как один начали высмеивать выпивку и отказываться от нее. Любвеобильная атмосфера, порождаемая экстази, сделала клубы более притягательными для тех компаний, которые ранее сторонились подобных заведений из-за присущего им снобизма, экономической эксклюзивности или пьяного насилия. Они обнаружили альтернативные приемы общения с окружающими, особенно незнакомцами, но также и со своими друзьями. На заре рейв- и клубной культуры такой социальный опыт и дионисийский размах самих вечеринок явились подлинным откровением, дав начало идеалистическим и даже утопическим фантазиям. К середине девяностых годов эти мечты приняли более прагматичный характер, а клаббинг в итоге начал рассматриваться всего лишь как вариант интенсивного отдыха, как одна из многих, но явно не революционная практика. И все же, как отмечает один из информантов, восприятие ночной жизни изменилось:


Я полагаю, что особенно сильно изменилась атмосфера в танцевальных клубах, даже тех, где экстази не очень по-пулярен. Если приходишь, скажем, в инди-клуб, то понимаешь, насколько приятнее стало в подобных местечках. Это в самом деле так. Даже в тех танцевальных клубах, которые могут показаться слегка унылыми и андеграундными, атмо-сфера значительно лучше, чем в клубах другого толка. Как мне кажется, экстази показал людям, что вечеринка не обязательно должна заканчиваться дракой (мужчина, 27 лет, десять лет опыта).


Когда ядро клубных торчков перестало прикалываться за экстази и вновь начало пить спиртное и нюхать кокаин, оно подвело под это сочетание наркотиков измененную социальную базу. Клабберы желали оставаться в таком общественном пространстве, которое сохраняло бы некоторые свойства основанного на экстази опыта. Так, им хотелось общаться друг с другом с улыбкой и терпимостью, не прибегая к насилию и чему-то подобному. Однако теперь они стремились достичь такого социального опыта с помощью алкоголя и нескольких дорожек кокаина. Кокаин и спид — очень «болтливые» наркотики, хотя общение под ними не сопровождается такой эмоциональной открытостью и чувством доверия, которые связывают с экстази. С другой стороны, они, в отличие от экстази, не делают человека слишком доверчивым и уязвимым. В сочетании с алкоголем эти катализаторы обеспечивают глубокое в социальном отношении, но менее психоделическое восприятие клаббинга, которое не предполагает радикального сдвига в восприятии собственного эго. По сравнением с трансформирующим кайфом, наступающим от экстази или галлюциногенов, смесь выпивки и стимуляторов может показаться опытом трезвости, особенно после бессонных ночей под экстази или «безбашенных» кислотных трипов 1.


Экстази


Экстази — 3,4-метилендиоксинметиламфетамин, МДМА — наркотик, без которого не могли обходиться рейвы, а за-тем и клубы, — был разработан в 1912 году немецкой фармацевтической компанией Merck, но не был выпущен на рынок. Хотя в последние годы потребление экстази возросло, было бы ошибочным продолжать связывать клубный опыт в целом с вызываемыми этим наркотиком ощущениями. Я побывал во многих клубах, где экстази не был главным хитом или даже вообще не использовался, а также в тех, где популярностью пользовались сразу несколько разных наркотиков. И все же именно пространство, полное отрывающихся под экстази индивидуумов, больше всего напоминает самые первые рейвы. Цена колеблется от трех до семи фунтов за таблетку, в зависимости от объема закупки.

В этой части главы я использую предоставленные моими информантами описания порождаемого экстази опыта, чтобы проиллюстрировать социальные и личност-ные изменения, которые способен вызывать этот наркотик. Я разбил их на три параграфа в соответствии с различными аспектами этого опыта.


Избавляясь от страха, проникаясь доверием


Я всегда говорила, что экстази превращает меня в шестилетнего ребенка. Это детское состояние, когда нет никаких забот. Если поместить в комнату несколько детей, то они легко сойдутся, поскольку им неведомы условности и все кажется новым и восхитительным. Экстази — это извержение чувств. Сомнения, которые вы можете испытывать по отношению к собеседнику или к своим поступкам, просто исчезают. Это как поток сознания. Становишься действительно счастливым и чутким. Постоянно завязываешь разговор с окружающими, даже если не можешь вести беседу дольше пары минут. Обнимаешь и целуешь людей без опаски, что они решат, будто ты к ним пристаешь. Будучи в клубе под экстази, я ищу чистого удовольствия, ничего другого. Больше всего радости я испытываю, когда становлюсь по-настоящему разговорчивой и энергичной и могу максимально использовать потенциал клуба. Само это состояние основано на чувстве, что все в порядке и беспокоиться не о чем. Вы не обязательно испытываете счастье, просто вам кажется, что все отлично. Мне нравятся люди, в компании которых я нахожусь, и я способна сказать: «Люблю тебя, давай обнимемся». Я всегда признавала, что экстази располагает к поверхностному поведению, но при этом мне удается оставаться честной со всеми и не делать того, что я не стала бы делать в обычных обстоятельствах. Так что речь идет не о притворстве, а просто о раскрепощении эмоций. Вам приятно говорить такие вещи друзьям, ведь тем самым вы сообщаете им, как много они для вас значат, и вы знаете, что они оценят это. Кроме того, если вы встречаете человека, которого хотели бы лучше узнать, у вас появляется такая возможность (женщина, 32 года, девять лет опыта).


Это описание создаваемого в клубах при помощи экстази социального опыта имеет много общего с другими свидетельствами моих информантов. Для них самым важным следствием приема экстази было изменение восприятия людей и характера общения с ними. В поиске причин таких эффектов я воспользовался достижениями двух разных научных дисциплин, которые вместе объясняют значительную часть связанного с употреблением экстази опыта. Во-первых, я обратился к труду А. Дамасио, чьи исследования человеческого мозга подтверждают важность эмоций в структурировании сознания. Здесь хочется привести один пример. Пациентка С. страдала болезнью, приводящей к отложению кальция в мозжечковой миндалине, и вот как Дамасио описывает воздействие кальциноза на пациентку:


С. относилась к людям и ситуациям преимущественно с позитивным настроем. Окружающие находили ее чрезмерно общительной и считали это неуместным. С. не только была милой и добродушной, но, казалась, готова была общаться с кем угодно... Вскоре после знакомства С. уже не стеснялась прикосновений и объятий... Складывалось впечатление, будто негативные эмоции, такие как страх и гнев, были ей просто неведомы, в результате чего в ее жизни преобладали положительные эмоции. Это выражалось если и не в особой их интенсивности, то, по крайней мере, в высокой частоте... [Такое поведение] вызывалось главным образом нехваткой одной эмоции — страха [Damasio A. 1999: 64—65].


Сходство данного описания с поведением человека (особенно новичка) под экстази поразительно. Это позволяет предположить, что экстази каким-то образом влияет на мозжечковую миндалину или другую часть мозга, ответственную за страх. С. жила без страха, что делало ее уязвимой для манипуляций со стороны окружающих. Ее суждения о мотивах других людей были неадекватны. Как объясняет А. Дамасио, «такие личности, смотрящие на мир сквозь розовые очки, беззащитны даже перед простыми социальными рисками и, следовательно, более уязвимы и менее самостоятельны, чем мы с вами» [Op. cit. 67].

В отличие от С., потребители экстази не пребывают в состоянии ослабления страха постоянно. Им известно, что людям не всегда следует доверять, они убеждались в этом на собственном опыте, который опосредствует воздействие экстази. Тем не менее даже временное и частичное притупление страха и беспокойства, которыми зачастую пронизан наш социальный опыт, может принести плоды. Оно позволяет употребляющим этот наркотик людям испытывать чувства «счастья», «эмпатии» и «близости», о которых говорили мои информанты. Экс-тази дает им возможность войти в такое чувственно-социальное состояние, в котором тревожность минимальна. Страх — любопытная эмоция, любопытная в том смысле, что нередко мы боимся неизвестности, из-за чего неизвестное таковым и остается. В отсутствие страха сокращается эмоциональная дистанция между вами и тем, что неизвестно. Последнее становится достижимым. Если вы подходите к объекту, опыту или человеку без опаски, то вы взаимодействуете с ними в совершенно ином чувственном состоянии: ваше тело выглядит расслабленным, от вас не исходит эманация угрозы, вы улыбаетесь и благодаря всему этому снижаете вероятность отрицательной ответной реакции. Это телесная техника, имеющая глубокие социальные последствия. Впрочем, отчасти это уменьшение страха вытекает из оценки «компании и обстановки», в которых люди употребляют экс-тази. Экстази не устраняет тревоги полностью, а лишь ослабляет их. Этот процесс ослабления вплетается в социальную модель употребления экстази, которая сама по себе помогает еще больше снизить тревожность. Таким образом, наркотик и социальная модель поддерживают и усиливают друг друга, превращая снижение страха в коллективное социальное событие. Я должен подчеркнуть, что никто из клабберов не использовал слово «страх», но, подобно А. Дамасио в его оценке поведения пациентки С., они придавали особое значение положительным эмоциям, которые переживали и которыми делились под воздействием экстази. Как мы видели, А. Дамасио удалось связать их с недостатком страха у С.

Женщина, высказывание которой приведено в начале данного раздела, знала, что находится в располагающей к экстази среде, и это позволяло ей сделать ряд допущений касательно поведения толпы. Она могла предположить, что окружающие будут легко идти на контакт и проявлять дружелюбие. Кроме того, она упомянула «поверхностную» природу наркотика. В клубах экстази склоняет к одной из двух форм социального взаимодействия. Первая — общение со своими друзьями, в котором информант не видит ничего «поверхностного», поскольку оно происходит в рамках социальной сети, сложившейся ранее вне клубного пространства. Вторая — общение с незнакомцами, являющееся для моего информанта искомой составляющей «чистого удовольствия». Опрошенная мной женщина ясно дала понять, что такие взаимодействия имеют свои ограничения, и что даже в клубе она не хотела бы вести себя с незнакомцами как с близкими друзьями. Ей хотелось быть разговорчивой и дружелюбной с ними, наслаждаться общением, но не «притворяться» и не говорить вещей, уместных лишь в беседе со старыми приятелями. Мне вновь хочется связать такое противопоставление друзей и незнакомцев, а также потенциальное чувство поверхностности, на которое указал информант, с моей гипотезой о том, что снижение уровня тревожности является ключом к пониманию опыта употребления экстази. Со временем люди начинают понимать, что происходящие под воздействием экстази социальные контакты выделяются чувством особой близости, устанавливаемым между участниками. Они узнают, что такой эффект оказывает на них наркотик, но, в отличие от пациентки Дамасио, их жизненный опыт напоминает им о том факте, что подобные отношения между людьми представляют собой особое состояние. В их поведении сохраняется критическая функция, чью роль выполняет знание об очень существенной разнице человеческого поведения под влиянием экстази и без оного. Поэтому они стараются направить самые острые ощущения, вызываемые наркотиком, внутрь своих социальных групп, но в то же время они не против поболтать и посмеяться с чужаками ради прикола, не ожидая развития и углубления этих контактов. Вот как объясняет это следующий информант:


Знакомство с новыми людьми в клубах происходит, так сказать, на очень близкой дистанции, и это забавно. Я говорила незнакомцам, как они красивы, потому что именно так и считала в тот момент. Это как комплимент, ничего не требующий взамен. Я не пытаюсь тем самым сделать важное заявление или непременно сдружиться с ними. Я говорю им комплименты, потому что мне искренне хочется отметить их привлекательность. Ни разу я не сказала незнакомому человеку, что люблю его или что он мой лучший друг. Мне бы не хотелось так себя вести, ведь это чушь, потому что друзья познаются не сразу. Мне кажется, о любви между клабберами речи быть не может, просто все они оживлены, им хочется быть добрыми, обмениваться комплиментами. А вот с близкими друзьями ощущения намного глубже. Лично я получаю удовольствие в обоих случаях (женщина, 29 лет, двенадцать лет опыта).


Городская среда сама по себе экстремальна. Она накаляет страсти, словно скороварка, и в ней нужно держать ухо востро. Во многих отношениях экстази является противоядием от фонового чувства тревоги, без которого не обходится жизнь в городе. Оно позволяет иначе воспринимать людскую массу, являющуюся существенной частью опыта урбанизма. Конечно, отчасти это связано с социальными правилами, на которых строится клаббинг, но экстази дает возможность в полной мере ощутить их как материализованную силу, ведь эти правила были вдохновлены тем кайфом, который доставляет экстази. Испытав такое материализованное состояние и ощутив на себе действие этих социальных правил, вы можете в некоторой мере воссоздать эти ощущения уже без наркотика, поскольку знаете, что можно себе позволить в клубе и как взаимодействовать с теми, кто находится в одном с вами пространстве. Именно поэтому меня часто принимали за отвязного тусовщика, закинувшегося экстази, тогда как я всего лишь пропускал пару бутылочек пива. Если ведешь себя в клубе уверенно, если можешь оттягиваться без стеснения, то выглядишь так, будто ты на колесах: ты материализовал эмоциональную модель, на которую опираются принципы клаббинга.

Я должен повторить, что говорю не о личностях, испытывающих страх и принимающих экстази для его снятия. Дело обстоит иначе. Употребляя экстази, люди отбрасывают сковывающую их броню, которая обычно защищает их от городских тревог. Они начинают активно противодействовать беспокойству, создавая невосприимчивое к нему тело, дающее им возможность справляться с социальной реальностью мегаполиса, не допуская ее восприятия сознанием как пугающей. Тревога накладывает отпечаток на нашу плоть, находит выражение в движениях мускулатуры, в эмоциональных характеристиках, становится подсознательным образом тела, жизнь которого определяется анонимностью социальных контактов, происходящих в полном незнакомцев мире города. Это легко заметить в метро: молчание, редко встречающиеся взгляды, привычное нежелание выделяться из толпы пассажиров, почти полное отсутствие улыбок — словом, полная противоположность клубной тусовки. Это свойственное людям чувства страха не есть какая-то непреодолимая внешняя сила, а проявление неясного внутреннего беспокойства на счет возможных намерений и действий окружающих. Как объясняет Леду
9057002773731026.html
9057113404170313.html
9057175499912775.html
9057335782174724.html
9057408513520871.html