Жак Рансьер На краю политического - страница 11

a contrario, исходя из фразы Сартра в предисловии к «Проклятьем заклейменным»: «Сегодня слепящее солнце пытки находится в зените, оно освещает всю страну»6. Но ведь на самом деле это слепящее солн­це никогда ничего не освещало. Клеймимые и мучи­мые тела не светят. Недавно мы вновь смогли уви­деть это, глядя на кадры и фотографии, приходящие из Боснии, Руанды и других мест. Эти образы вызы­вают в лучшем случае моральное негодование, боль от того, что происходит с другим, тщетную нена­висть к мучителям; исподволь же они зачастую вы­зывают ощущение безопасности от того, что мы не оказались вместе с этими другими, а порою и раздра­жение в адрес тех, кто нескромно напоминает нам о существовании страдания. Страх и жалость — не по­литические переживания.

Стало быть, политическую сцену здесь осветило отнюдь не слепящее солнце. Скорее, это была, наобо­рот, тьма и выпадение из жизни, произведенное по­лицейской операцией. Но ведь полиция перед тем,

184

^ ДЕЛО ДРУГОГО

как стать силой физического подавления, является в первую очередь формой вмешательства, предписы­вающего видимое и невидимое, вьфажаемое и невы­разимое. И как раз по отношению к такому предписа­нию конституируется политика. Политика не декла­рируется по отношению к войне, воспринимаемой как истинное проявление характерных черт исто­рии. Она декларируется по отношению к полиции, понимаемой как закон того, что видится и слышит­ся; того, что идет в счет, и того, что в счет не идет. Но ведь надо напомнить, что алжирская война офи­циально войной не была. Это была крупномасштаб­ная полицейская операция. Политическим ответом на нее, следовательно, была реакция на эту полицей­скую природу войны, отличающаяся от оценки исто­рической значимости освободительных войн. Исходя из этого, стала возможной политическая субъектива-ция, не бывшая помощью борьбе других или отож­дествлением с другими, когда их война становится нашей. Эта политическая субъективация была про­делана, прежде всего, через деидентификацию по отношению к французскому государству, начавше­му войну от нашего имени и не позволившему нам это увидеть. Мы не могли отождествлять себя с те­ми алжирцами, что внезапно появились в публич­ном пространстве Франции в качестве манифестан­тов и исчезли из него. Зато мы могли деидентифици-роваться по отношению к государству, убившему их и убравшему из всех подсчетов.

Но ведь дело другого как политическая фигура есть, прежде всего, деидентификация по отношению к некоторой самости. Это производство народа, от­личающегося от народа, который государство видит и учитывает, о котором государство говорит; этот на-

185

^ СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

род выражает себя в манифестации против неспра­ведливости, причиненной складыванию всеобщего, когда строится иное пространство сообщества. Как я попытался показать, политическая субъективация всегда подразумевает некий «дискурс другого», и в трояком смысле. Во-первых, это отказ от идентич­ности, зафиксированной кем-то другим, искажение этой идентичности, а стало быть, разрыв с известной самостью. Во-вторых, это демонстрация, которая об­ращается к другому и образует общность, объединяе­мую претерпеваемой несправедливостью. В-третьих, политическая субъективация всегда содержит невоз­можную идентификацию, идентификацию с тем дру­гим, с каким мы в то же время не можем идентифи­цироваться — будь то «проклятьем заклейменные» или кто-нибудь еще. В данном случае отсутствовала идентификация с теми борцами, чьи основания для борьбы не совпадали с нашими; с теми жертвами, са­ми лица которых были для нас невидимы. Но в поли­тическую субъективацию, представлявшую собой де-идентификацию, включалась идентичность, которую невозможно принять на себя. Эта идентификация смогла стать принципом политического действия, а не только жалости, в силу отчетливой причины: она политически отличалась от самости, реагировав­шей на другое различие, на юридико-государствен-ное различие, зафиксированное век назад как отли­чие французской идентичности от самой себя. Я хочу говорить об этом отличии между французским субъ­ектом и французским гражданином, которое зафик­сировано колониальным завоеванием как внутрен­нее отличие, присущее юридическому определению принадлежности к французской нации. Французское государство провозгласило, что такое отличие пере-

186

^ ДЕЛО ДРУГОГО

стало существовать в начале июня 1958 года. Но как раз полицейские в тот октябрьский день 1961 года заново разметили всю дистанцию, отделив репресси­ями одних «французов» от других, а тем самым вы­делив тех, кто имеет и кто не имеет право предста­вать в публичном пространстве Франции. И в силу этого сделалась возможной субъективация отличия гражданства от самого себя, субъективация разрыва между юридическим и политическим гражданством. Правда, этот отрыв алжирско-французского гражда­нина от самого себя не субъективировался для бой­ца освободительной войны, отныне связанного с за­воеванием своей алжирской идентичности. Зато он субъективировался для нас, для тех, кто оказался за­жатым между двумя определениями гражданства: национальным определением принадлежности к французам и политическим определением граждан­ства как учета неучтенных. Этот отрыв не создавал политики для алжирцев. Но он создавал политиче­скую субъективацию для Франции, отношения вклю­ченного к исключенному без особого имени субъекта. И возможно, эта безымянная субъективация разры­ва между двумя гражданствами имелась в виду не­сколько лет спустя в образцовой формуле невозмож­ной идентификации, во «Все мы — немецкие евреи» 1968 года: невозможная идентификация, возвратив­шая нам клеймящую кличку, чтобы превратить ее в принцип открытой субъективации неучтенных, без политического смешения со всякой репрезентацией какой-либо идентифицируемой социальной группы. Что же на самом деле образует специфичность по­литической последовательности7, кульминацию ко­торой образует май 1968 года; последовательности, каковую глупцы стараются истолковать в терминах

187

^ СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

мутации нравов и ментальностей? Ее образует пе­реоткрытие того, что лежало в основе великих субъ-ективаций рабочего движения — и что утратилось в промежутке между социологической идентификаци­ей класса и бюрократической идентификацией его партии. Это переоткрытие того, чем является поли­тический субъект — пролетарский или иной: мани­фестации вины, подсчета неучтенных, формы види­мости того, что считается невидимым или изъятым из видимости. Но необходимо также очертить кон­кретную форму отношений между включением и ис­ключением, образовывавших собственную границу подобной политической субъективации. Аппроприа-ция невидимости убитых и изъятых людей была так­же способом их не видеть, строя такую алжирскую идентичность, которая была всего лишь категори­ей политического действия во Франции. Правда, са­мо такое затемнение строго соотносилось с дискур­сом алжирской революции. Этот дискурс показывал алжирскому бойцу только лицо войны, побеждаю­щей гнет, и возникающего отсюда светлого будуще­го. Абстракция другого, таким образом, соответство­вала абстракции того же самого. С одной стороны, дискурс реаппроприирующей войны способствовал только внешним отношениям помощи складывав­шейся идентичности. С другой — французская субъ-ективация отрыва от гражданства определяла отно­шения интериоризации другого, складывавшиеся на политической сцене Франции. И тогда война ради присвоения исторической идентичности и политика субъективации невозможной идентичности остались без крепкой политической связи между собой. Ру­ководители борьбы алжирцев и борцы с алжирской войной оказались сообщниками в одном и том же по-

188

^ ДЕЛО ДРУГОГО

литическом упразднении сингулярности борьбы. Но такое упразднение имело противоположные поли­тические последствия с каждой из сторон. В том Ал­жире, который обретал независимость, оно означало жестокое столкновение речей и реальности, а также всевозможные формы возвращения того, что отрица­лось или подавлялось. Оно означало конфронтацию без посредничества, без сцены политической субъек­тивации, между народом государственного дискурса и населением, возвращавшимся к своей социологи­ческой и культурной реальности. Во Франции же, со стороны проигравших войну, оно, наоборот, способ­ствовало новому определению сцены политической субъективации неучтенных. В таком случае мож­но сказать, что политическая прибыль этого «дела» другого здесь достигнута, и выразить парадокс в мо­ральных терминах невыплаченного долга. Но было бы интереснее помыслить вещи в терминах забве­ния и измерить долгосрочные масштабы этого кон­фликта в нашем настоящем.

Ведь для того, чтобы сравнить наше настоящее с эпохой антиколониалистской и антиимпериали­стической борьбы, самое интересное — не противо­поставлять время исторической веры времени об­щего релятивизма. Ибо одна из заурядных черт го­сподствующего дискурса состоит в том, что нам показывают, как политическое действие непрерыв­но подрывается присущими такой вере разочарова­ниями. Перед нами в обратную сторону прокручива­ют систему зубчатых передач истории и, восстанав­ливая факт за фактом, убирают почву исторического доверия ко всякому политическому действию. От мгновенной утраты иллюзий в странах третьего ми­ра в 1960-е годы — в 1970-е годы мы перешли к от-

189

^ СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

крытию ГУЛАГа, в 1980-е — к тому, что не все фран­цузы участвовали в движении Сопротивления, а на пороге 1989 года — к тому, что Французская рево­люция была не тем, за что ее принимали. В итоге по­литическое действие оказалось лишенным всего, что составляло его особый мир. Эти хроники разочарова­ния неспособны завести далеко. И вместо того что­бы сравнивать режим побеждающей истины с режи­мом истины развенчанной, лучше было бы сравнить один статус другости с другим. Политика существу­ет не потому, что имеется вера в триумфальное буду­щее эмансипации. Политика существует потому, что имеется некое дело другого, отличие гражданства от него самого.

Повсюду мы констатируем следствие забвения этого отличия. Именно консенсус отождествляет политический субъект «народ» с населением, раз­ложенным и вновь составленным на свои группы, служащие носителями конкретного интереса или конкретной идентичности, — а политического граж­данина с субъектом права, тенденциозно уподоблен­ного экономическому субъекту, микрокосму великого круговорота и непрерывного обмена прав и способ­ностей, благ, поддающихся денежному выражению, и общего Блага. Кроме консенсуса, имеется еще и следствие, или дополнение утопии консенсуса: точ­ка разрыва, где малая экономико-юридическая ма­шина наделяется обликом исключенного, того, ко­го утрата благ приводит к утрате «идентичности» и к выморочности «социальных уз». Это поиски иден­тичности, которая отрицает включение гражданства другого, и притом в двойственной форме: в комму-нитарной форме утверждения единственных прав Того же самого и в религиозной форме подчинения

190

^ ДЕЛО ДРУГОГО

единственному закону Иного. Кроме того, здесь на­личествует смехотворное дополнение к коммунита-ризму и фундаментализму: такой «универсализм», который полностью отождествляет гражданство с государственной юридической принадлежностью и редко не пользуется возможностью ассоциировать с принципами светского государства скрытое со­дрогание расизма, а с защитой прав народов — ли­хорадку освободительных войн. Есть еще, наконец, «гуманитарием», защищающий обездоленное чело­вечество, защита прав человека, отчетливо иденти­фицируемых с правами жертв, с правами тех, у ко­го нет средств воспользоваться своими правами, нет средств превратить их в аргумент политики: словом, «дело другого», выведенное из политики на уровень морали, полностью превращенное в долг по отноше­нию к тем, кто страдает; «делу другого» в конечном счете суждено сопровождать геостратегическую по­лицию великих держав8.

Тем самым мы можем мыслить франко-алжирское прошлое в простых терминах распределения при­былей и убытков. Свойственная алжирскому вопро­су асимметрия имела непосредственные противоре­чивые последствия. Но асимметрия — это не только невыполненная задача. Она неотъемлемо присуща военно-политической логике, характерной для деко­лонизации. В войне не существует дела другого. Де­ло другого имеется только в политике, где оно функ­ционирует как невозможная идентификация. Но и само забвение этого противоречия, называемого «ал­жирской войной», является забвением внутренней другости, свойственной политике отличия граждан­ства от самого себя. Мы знаем, как во Франции за­бытое возвращается в форме «проблемы иммигран-

191

^ СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

тов» и нового разгула расизма. Как и прочие, я от­мечал, что «иммигрант», служащий мишенью этого разгула, вчера был рабочим-иммигрантом, который утратил второе имя, имя рабочего или пролетария, и тем самым оказался сведенным к простой идентич­ности другого, не ассимилируемого и угрожающего. Я полагаю, анализ этот следует дополнить. Полити­ческую идентичность «рабочего» или «пролетария» делала действенной именно дизъюнкция между по­литической субъективностью и социальной группой. Но ведь эта дизъюнкция проходит через приятие де­ла другого. Как раз посредством дела другого такой субъект, как «рабочий» или «пролетарий», отделя­ется от идентичности социальной группы, ведущей борьбу интересов с некоей другой группой, и стано­вится одной из фигур гражданства. В таком случае забвение Алжира является забвением одного из тех переломов, посредством которых социальные иден­тичности раскалываются, давая повод для политиче­ских субъективаций. Трудно делать политику «с по­мощью» войны. Но политику трудно делать вообще. И эти пограничные ситуации, когда политика, война и мораль трактуют вопрос другого как апорию, яв­ляются также существенными ситуациями для того, чтобы понять всю хрупкость политики.

^ ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

ТЕЗИС 1

Политика не есть осуществление власти. Политика должна определяться сама собой, как особый образ действия, используемый соответствующим субъек­том и подлежащий ведению особой рациональности. Именно политические отношения позволяют помыс­лить политический субъект, а не наоборот.

Мы сразу же опускаем политику, «перескакиваем» через нее, если отождествляем ее с практикой вла­сти и с борьбой за обладание ею. Но мы опускаем, обходим и мысль о политике, если понимаем ее как теорию власти или поиски основания для ее леги­тимности. Политика имеет собственную специфику, а не просто является важным модусом сцепления или формой власти, отличающейся собственным ре­жимом легитимации, и это потому, что она касается присущего ей субъекта, и касается его в форме ре­жима отношений, определяющего политику как не­что свойственное этим отношениям. Именно это го­ворит Аристотель, когда в Книге I «Политики» он отличает политическую власть от всех остальных ее разновидностей, как власть над равными; или же когда в Книге III он определяет гражданина, как индивида, «который как властвует, так и подчиняет­ся»1. Политика как целое и заключается в этом осо­бом отношении, в этом участии, относительно смыс­ла и условий возможности которого надо задавать вопросы.

195

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

Такое вопрошание о «специфике» политики, по су­ществу, необходимо тщательно отличать от распро­странившихся сегодня утверждений о возвращении политики. В эти последние годы мы сталкиваемся в рамках государственного консенсуса с множеством утверждений, провозглашающих конец иллюзии со­циального и возвращение к чистой политике. Такие утверждения, как правило, опираются на прочтение одних и тех же текстов Аристотеля — через интер­претации Лео Штрауса и Ханны Арендт. Эти прочте­ния, как правило, отождествляют «собственно» поли­тический строй с порядком ей гёп — благой жизни — противопоставляемым гёп, понимаемой как порядок жизни как таковой. Исходя из этого, граница меж­ду домашним и политическим становится границей социального и политического. И идеалу града, опре­деляемого его собственным благом, противопостав­ляется печальная реальность современной демокра­тии как царства масс и потребностей. На практике это торжество чистой политики отсылает доброде­тель политического блага к правительственным оли­гархиям, консультируемым их специалистами. Это означает, что мнимое очищение политического, из­бавленного от домашних и социальных потребно­стей, сводится попросту к сведению политического к государственному.

За нынешней буффонадой «возвращений» поли­тики или политической философии необходимо рас­познавать основополагающий порочный круг, в ко­тором вращается политическая философия. Этот по­рочный круг касается интерпретации связей между политическими отношениями и политическим субъ­ектом. Он состоит в полагании режима жизни, свой­ственного политическому существованию. И тогда

196

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

политические отношения выводятся из свойств это­го специфически переживаемого мира. Мы объясня­ем их через существование персонажа, обладающе­го благом или универсальностью как специфическим элементом, противостоящим частному или домаш­нему миру потребностей или интересов. Словом, по­литику интерпретируют как ведение образа жизни, свойственного тем, кто для этого образа жизни пред­назначен. В качестве основания политики полага­ют это разделение, фактически являющееся ее объ­ектом.

Тем самым характерная черта политики сразу же утрачивается, если политику мыслят как специфиче­ски переживаемый мир. Политика не может опреде­ляться никаким субъектом, который ей предшество­вал бы. Именно в форме политических отношений следует искать политическое «различие», позволя­ющее мыслить субъект политики. Если мы вернем­ся к аристотелевскому определению гражданина, то будем иметь имя субъекта (polites), который опреде­ляется участием (metexis) в некоем способе действия (arkhein) и соответствующего этому действию пре­терпевания (arkhestai). Если имеется характерная черта политики, то вся она содержится в отношении, каковое является отношением не между субъектами, но между двумя противоречивыми термами; отноше­нием, которым определяется субъект. Как только мы начинаем распутывать этот узел субъекта и отноше­ния, политика исчезает. Именно это происходит во всевозможных вымыслах — спекулятивных или эм­пирических, — которые ищут исток политических отношений в свойствах субъектов этих отношений и в условиях их сплочения. Традиционный вопрос: «На каком основании люди сплачиваются в полити-

197

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

ческие сообщества?» — всегда является уже и отве­том, и ответ этот способствует исчезновению объек­та, на объяснение или обоснование которого он при­тязает, т. е. форма политического участия тотчас исчезает во взаимодействии элементов или атомов общительности.

ТЕЗИС 2

Характерной чертой политики является существова­ние субъекта, определяемое через его причастность противоположностям. Политика есть тип парадок­сального действия.

В формулах, согласно которым политика есть власть над равными, а гражданин — тот, кто участвует в факте властвования и подвластности, высказывается парадокс, подлежащий осмыслению во всей его не­преложности. Следует отбросить банальные репре­зентации доксы парламентских систем, где говорит­ся о взаимности обязанностей и прав, чтобы услы­шать то необычное, что говорится в Аристотелевой формуле. А говорится в ней о бытии или существе, которое в одно и то же время является и агентом не­коего действия, и материей, на которую это действие воздействует. Эта формула противоречит нормаль­ной логике действия, стремящейся, чтобы агент, на­деленный особой способностью, произвел воздей­ствие на материю или объект, обладающие особой способностью воспринимать это воздействие — и бо­лее ничем. Это проблема, которую совершенно не­возможно разрешить классическим противопостав­лением двух режимов действия, пойесиса, управля­емого моделью изготовления, наделяющего материю

198

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

формой, — и праксиса, убирающего из этого отно­шения интерперсональное бытие людей, посвятив­ших себя политике. Известно, что это противопо­ставление, подхватывающее противопоставление между гёп и ей zen, сохраняет известную идею по­литической чистоты. Так, у Ханны Арендт порядок праксиса является порядком равных, наделенных потенцией arkhein, что понимается как способность начинать. «Слово arkhein, — пишет Ханна Арендт в работе «Что такое политика?», — означает начинать и властвовать, а следовательно, быть свободным». Тем самым это головокружительное сокращение — стоит лишь определить свойственные действию ре­жим и мир — позволяет постулировать ряд уравне­ний между «начинать», «властвовать», «быть свобод­ным» и «жить в полисе» («Быть свободным и жить в полисе — одно и то же», — говорится в этом же тек­сте). Ряд уравнений находит эквивалент в движе­нии, порождающем гражданское равенство, начиная с сообщества гомеровских героев, равных в причаст­ности к потенции архе.

Против этой гомеровской идиллии первым свиде­телем является сам Гомер. Осаживая бахвала Терси-та, ловко ведущего речи в собрании, хотя у него нет ни малейшего права говорить, Одиссей напоминает, что у войска ахейцев один-единственный военачаль­ник, Агамемнон. Тем самым он напоминает нам, что означает arkhein: шагать впереди. Если же су­ществует тот, кто шагает впереди, то прочие с необ­ходимостью идут позади. Между потенцией arkhein, свободой и полисом линия не прямая, но ломаная. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть, как Аристотель составляет свой полис из трех классов, каждый из которых обладает особым «правом»: на

199

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

добродетель для aristoi, на богатство для oligo'i и на свободу для демоса. В этом разделении свобода пред­стает как парадоксальное достояние того демоса, о котором гомеровский герой говорил нам, что ему следует делать всего-навсего одно: молчать и гнуть спину.

Словом, оппозиция между праксисом и пойеси-сом совершенно не разрешает парадокса определе­ния polites. В материи архе, как и во всякой другой, нормальная логика стремится к тому, чтобы суще­ствовала особая предрасположенность к действию, влияющая на особую предрасположенность к пре­терпеванию. Тем самым логика архе предполага­ет определенное превосходство, которое воздейству­ет на определенную неполноценность. Чтобы суще­ствовал субъект политики, а следовательно, и сама политика, необходимо, чтобы в такой логике был разрыв.

ТЕЗИС 3

Политика есть специфический разрыв логики ар­хе. Фактически она предполагает не просто разрыв «нормального» распределения позиций между тем, кто осуществляет власть, и тем, кто ее претерпевает, но и разрыв в идее предрасположенностей, подводя­щих к этим позициям.

Книгу III «Законов» (690 е) Платон посвящает систе­матическому перечислению прав (axiomata) управ­лять и соотносительных с ними прав быть управляе­мым. Из семи сохраненных им прав четыре являются традиционными правами авторитета, основанными на различии по природе, т. е. по рождению. Право

200

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

властвовать имеют те, кто родились прежде или как-то иначе, чем обычные люди. Тем самым обосновы­вается власть родителей над детьми, старых над мо­лодыми, хозяев над рабами и благородных над про­столюдинами. Пятый же принцип предстает в виде принципа принципов, обобщающего все различия по природе. Это власть высшей природы, власть силь­нейших над слабейшими, власть, у которой есть од­но неудобство, подробно аргументированное в «Гор-гии»: она совершенно ничем не обусловлена. Шестое право имеет в виду единственное различие, имею­щее вес на взгляд Платона: это власть знающих над незнающими. Тем самым существуют четыре па­ры традиционных прав и две пары прав теоретиче­ских, притязающих сменить первые: превосходство по природе и власть науки. Перечисление можно бы­ло бы здесь и остановить. Но все-таки существует и седьмое право. Это «выбор бога», иными словами — решение судьбы, жребий, который выпадает тому, кому причитается осуществление архе. Платон по этому поводу не распространяется. Но ясно, что этот выбор, иронически названный выбором бога, обозна­чает такой режим, о котором Платон в другом месте говорит нам, что его может спасти лишь один бог, де­мократия. Что характеризует демократию — так это выпадение жребия при отсутствии права управлять. Это состояние исключения, при котором не функци­онирует ни одна пара противоположностей, ни один принцип распределения ролей. «Участвовать в фак­те властвования и подвластности» — в таком слу­чае нечто совсем иное, нежели дело взаимности. На­против, сущность этого отношения образуется через отсутствие взаимности. И это отсутствие взаимно­сти зиждется на парадоксе права, являющемся от-

201

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

сутствием права. Демократия есть особая ситуация, где именно отсутствие права дает право на осущест­вление архе. Демократия является началом без на­чала, властью того, что не властвует. Этим разру­шается характерная черта архе, ее удвоение, способ­ствующее тому, что она всегда предшествует самой себе — зацикливаясь на предрасположенности к ней и ее осуществлении. Но эта исключительная ситуа­ция тождественна самому условию особости полити­ки вообще.

ТЕЗИС 4

Демократия не есть политический режим. Будучи разрывом логики архе, т. е. предвосхищения власти в распоряжении ею, она представляет собой сам ре­жим политики как форму отношения, определяюще­го некоего специфического субъекта.

Свойственный политике метексис делается возмож­ным благодаря разрыву всех логик распределения долей в осуществлении архе. Образующая аксиому демократии «свобода» народа имеет реальным содер­жанием разрыв аксиоматики господства, т. е. соотно­шения между способностью властвовать и способнос­тью быть подвластным. Гражданин, принимающий участие «в факте властвования и факте подвластно­сти» мыслим, только исходя из демоса, как фигуры разрыва соответствия между соотносимыми способ­ностями.

Стало быть, демократия никоим образом не явля­ется политическим режимом, в смысле конкретной конституции — среди различных способов собирать людей под общей властью. Демократия есть сам ин-

202

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

ститут политики, институт ее субъекта и формы ее отношений.

Демократия, как известно, представляет собой термин, изобретенный ее противниками, всеми, кто имел «право» управлять — будь то по старшинству, по рождению, по богатству, по добродетели, по зна­нию. В этом термине, изобретенном в насмешку, про­тивники выражают неслыханное переворачивание порядка вещей: «власть демоса» есть факт, что вла­ствуют именно те, общей особенностью коих являет­ся отсутствие всякого права управлять. Перед тем как стать именем сообщества, демос является име­нем части сообщества, а именно — бедняков. Но вот «бедняки» — это отнюдь не экономически обездолен­ная часть населения. Это просто люди, которые не учитываются; те, у кого нет права осуществлять по­тенцию архе, нет права приниматься в расчет.

Как раз об этом говорит нам Гомер в уже упомяну­том эпизоде с Терситом. Одиссей бьет скипетром по спинам тех, кто хочет говорить, если они принадле­жат к демосу; если они принадлежат к недифферен­цированной массе тех, кто «не считается» (enarith-mioi). И это не вывод, но определение. К демосу при­надлежит тот, кто не принимается в расчет, кто не имеет права произносить речь и претендовать, что­бы его выслушали. Это положение иллюстрируется в примечательном месте XII Песни. Полидам сету­ет в нем на то, что Гектор пренебрег его мнением. «Ты считаешь, — говорит он, — что тот, кто принад­лежит к демосу, не имеет права говорить». А ведь Полидам — в отличие от Терсита — не мужлан, но брат Гектора. Демос не обозначает низшую социаль­ную категорию. К демосу принадлежит тот, кто го­ворит, когда не имеет права говорить; кто принима-

203

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

ет участие в том, в чем он не имеет права принимать участие.

ТЕЗИС 5

Народ, являющийся субъектом демократии, а ста­ло быть, матричным субъектом политики — не сово­купность членов сообщества и не трудящийся класс населения. Это дополнительная часть по отношению ко всякому подсчету частей населения, позволяющая идентифицировать с сообществом в целом подсчет неучтенных.

Народ (демос) существует только как разрыв в логи­ке архе, разрыв в логике начала/властвования. Он не может отождествляться ни с расой тех, кто призна­ет друг друга по тому факту, что они имеют один и тот же генезис, одно и то же рождение, — ни с какой-либо частью или суммой частей населения. Народ — это дополнение, отделяющее население от самого се­бя, приостанавливая действие логик легитимного господства. Эта дизъюнкция иллюстрируется, в част­ности, в сущностной реформе, наделяющей афин­скую демократию собственным местом; в рефор­ме, которую осуществляет Клисфен, перераспреде­ляя демы2 на территории полиса. Формируя каждое племя посредством сложения трех отдельных окру­гов — округ полиса, округ побережья и округ тыла — Клисфен взломал архический принцип, державший племена под властью местных собраний вождей-ари­стократов, чья власть, освященная и легитимизиро­ванная легендарным рождением, все больше имела реальным содержанием экономическую мощь зем­левладельцев. Народ, по существу, представляет со-

204

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

бой некий артефакт, препятствующий логике, кото­рая руководствуется принципом богатства, наследу­ющим принцип рождения. Народ есть абстрактное дополнение по отношению ко всякому действитель­ному подсчету частей населения, их прав на участие в сообществе и частей того общего, которое выпада­ет им в зависимости от этих прав. Народ — это до­полнительное существование, в которое вписыва­ется подсчет неучтенных или доля обездоленных, т. е., в конечном итоге, равенство существ, наделен­ных даром речи, без какового немыслимо само нера­венство. Эти выражения следует воспринимать не в популистском, а в структурном смысле. Отнюдь не чернь, трудолюбивая и страдающая, занимает тер­риторию политического действия и отождествляет свое имя с именем сообщества. Что отождествляется посредством демократии с сообществом в целом, так это некая пустая дополнительная часть, которая от­деляет сообщество от суммы частей социального те­ла. Это первичное отделение обосновывает полити­ку как действие дополнительных субъектов, которые вписываются в качестве излишка по отношению ко всякому подсчету частей общества.

Итак, вся суть политического вопроса состоит в интерпретации подобной пустоты или подобно­го излишка. Очерняющая демократию критика не­престанно сводила «ничто», образующее полити­ческий народ, к чрезмерности алчных масс или не­вежественной черни. Интерпретация демократии, предложенная Клодом Лефором, наделяет эту пу­стоту структурным характером. Но саму эту теорию пустоты можно толковать двояко. Согласно перво­му способу, эта пустота есть ан-архия, отсутствие ле­гитимности власти, образующее само пространство

205

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

политики. Согласно второму, это продукт дезинкор-порации двоякого — человеческого и божественно­го — тела царя. Демократия могла бы начинаться с убийства царя, т. е. с краха символического, кото­рый порождает дезинкорпорированное социальное. И эти изначальные узы влекут за собой изначаль­ный соблазн воображаемого восстановления славно­го тела народа, унаследовавшего трансцендентность бессмертного тела царя и принцип всех разновидно­стей тоталитаризма. Такой интерпретации можно противопоставить то, что двойственное тело народа не является современным последствием пожертвова­ния тела монарха, но является конститутивной дан­ностью политики. Первоначально двойственное тело было у народа, а не у царя. И эта двойственность — не что иное, как пустое дополнение, благодаря кото­рому существует политика — в добавление ко всяко­му социальному подсчету и в качестве исключения из всех логик господства.

Седьмое право, как говорит Платон, есть «доля бо­га». Можно утверждать, что эта доля бога — право того, кто бесправен, — содержит в себе все «теоло­гическое», что есть в политике. Акцент, который де­лает современность на теме «теолого-политическо-го», растворяет вопрос политики в вопросе власти и обосновывающей власть изначальной ситуации. Тем самым либеральная фикция общественного догово­ра удваивается репрезентацией изначальной жерт­вы. Но разделение архе, обосновывающее демокра­тическую политику, не является основополагающей жертвой. Это нейтрализация всякого жертвенного тела. И нейтрализация эта могла бы найти для се­бя точную притчу в конце «Эдипа в Колоне»: именно ценой исчезновения жертвенного тела, ценой нена-

206


^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

хождения тела Эдипа афинская демократия прини­мает благодеяние его погребения. Желать откопать труп — это значит не только ассоциировать демо­кратическую форму с неким сценарием первород­ного греха или проклятия. Говоря радикальнее, это означает сводить логику политики к вопросу пер­воначальной сцены власти, т. е. сводить политиче­ское к государственному. Драматургия изначальной символической катастрофы, интерпретируя пустую часть в терминах психоза, преобразует политическое исключение в жертвенный симптом демократии. В одном из многочисленных заменителей вины или изначального убийства она выражает свойственную политике тяжбу.

ТЕЗИС 6

Если политика представляет собой след некоего ис­чезающего различия с распределением социальных частей, то в итоге получается, что ее существование ни в чем не является необходимым, но что она при­ходит в истории форм господства как всегда времен­ная случайность. Получается также, что политиче­ская тяжба имеет сущностным объектом само суще­ствование политики.

Политика никоим образом не является реальнос­тью, обусловленной необходимостью сплочения лю­дей в сообщество. Она — исключение из принципов, по которым действует такое сплочение. «Нормаль­ный» порядок вещей состоит в том, что человеческие сообщества собираются под властью тех, кто имеет права властвовать; права, доказанные самим фак­том, что властители властвуют. Разнообразные пра-

207

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

ва на управление в конечном счете сводятся к двум великим правам. Первое право отсылает общество к порядку филиации — человеческой и божествен­ной. Это власть по рождению. Второе отсылает об­щество к жизненному принципу его деятельности. Это власть богатства. «Нормальная» эволюция об­ществ — это переход от правления по рождению к правлению богатства. Политика существует как от­клонение от этого нормального хода эволюции ве­щей. И как раз эта аномалия выражается в природе политических субъектов, которые являются не соци­альными группами, но формами учета неучтенных.

Политика существует постольку, поскольку на­род — не раса и не население, бедняки — не обе­здоленная часть населения, пролетарии — не груп­па промышленных трудящихся и т. д., но субъекты, вписывающие в приложение всякого подсчета ча­стей общества особую фигуру учета неучтенных, или же доли обездоленных. То, что эта часть существует, представляет собой саму ставку политики. И это объ­ект политической тяжбы. Политический конфликт не противопоставляет группы, имеющие разные ин­тересы. Он противопоставляет логики, по-разному учитывающие части сообщества. Бой между «богача­ми» и «бедняками» есть бой по поводу самой возмож­ности того, что эти слова могут раздваиваться, что они устанавливают категории другого подсчета ча­стей сообщества. Политическая тяжба имеет в виду спор характерных черт политики с тем, как она раз­граничивает части и пространства сообщества. Су­ществует два способа учитывать части сообщества. Первый учитывает только реальные части, действи­тельные группы, определяемые различиями по рож­дению, по функциям, местам и интересам, составля-

208

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

ющим социальное тело — при исключении всяких добавлений. Второй «вдобавок» учитывает долю обе­здоленных. Назовем первый способ полицией, а вто­рой — политикой.

ТЕЗИС 7

Политика специфическим образом противостоит по­лиции.

Полиция есть разделение ощутимого, и принци­пом ее служит отсутствие пустоты и дополнения.

Полиция — не социальная функция, но символи­ческое складывание социального. Сущность поли­ции — не подавление, и даже не контроль над жи­вым. Ее сущность — определенное разделение ощутимого. Назовем разделением ощутимого импли­цитный, как правило, закон, определяющий формы участия, выделяя, в первую очередь, режимы вос­приятия, в которые эти формы вписываются. Разде­ление ощутимого есть разрезание природного и со­циального мира, nemein3, на котором основываются nomoi* сообщества. Это разделение следует пони­мать в двояком смысле слова: с одной стороны, как то, что разделяет и исключает; с другой — как то, что способствует участию. Разделение ощутимого — это способ, каким в ощутимом определяются отношения между разделяемым общим и распределением ис­ключительных частей. Это распределение, предвос­хищающее по своей ощутимой сущности распреде­ление частей и сторон, само предполагает разделе­ние видимого и невидимого, подразумеваемого и не подразумеваемого.

Сущность полиции заключается в том, что она яв-

209

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

ляется разделением ощутимого, характеризующего­ся отсутствием пустоты и добавлений: согласно по­лиции, общество состоит из групп, посвящающих се­бя специфическим образам действия, — на местах, где такие занятия осуществляются в способах суще­ствования, соответствующих своим занятиям и ме­стам. При такой адекватности друг другу функций, мест и способов существования не существует места ни для какой пустоты. Исключение «того, чего нет», является полицейским принципом, находящимся в центре государственной практики. Сущность поли­тики — вносить возмущение в это устройство, допол­няя его со стороны обездоленных, отождествляемых с тотальностью самого сообщества. Политическая тяжба — это такая тяжба, которая способствует су­ществованию политики, отделяя ее от полиции, ко­торая постоянно стремится уничтожить политику — либо попросту отрицая ее, либо отождествляя ее ло­гику с собственной. Политика есть, в первую очередь, вмешательство в видимое и высказываемое.

ТЕЗИС 8

Сущностная работа политики состоит в конфигури­ровании ее собственного пространства. Она стре­мится явить взору мир своих субъектов и операций. Сущность политики — обнаружение разногласия как присутствия двух миров в одном.

Будем исходить из одной эмпирической данности: полицейское вмешательство в публичное простран­ство состоит, прежде всего, не в окриках, обращен­ных к манифестантам, но в рассеивании манифе­стаций. Полиция — не закон, который окликает ин-

210

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

дивидов («эй вы там!» Альтюссера) и который разве что не смешивают с религиозной покорностью. Это, прежде всего, призыв к очевидности того, что есть, или, скорее, того, чего нет: «Проходите! Здесь не на что смотреть». Полиция говорит, что на шоссе не на что смотреть и нечего делать, кроме как прохо­дить или проезжать. Она утверждает, что простран­ство движения есть пространство движения — и только. Политика состоит в преобразовании этого пространства движения в пространство манифеста­ции некоего субъекта — народа, трудящихся, граж­дан. Она заключается в реконфигурировании про­странства, того, что в нем следует делать, видеть, называть. Она представляет собой институционали­зированную тяжбу о разделении ощутимого, о том nemein, на котором основан всякий коммунитарный

nomos.

Это составляющее политику разделение никог­да не задается в форме судьбы, свойства, причита­ющегося политике или обязывающего ее. Эти свой­ства — как раз предмет спора, как по содержанию, так и по протяженности. Образцом здесь могут быть свойства, которые у Аристотеля определяют полити­ческую способность или предназначение к «благой жизни» отделенной от жизни как таковой. Вроде бы нет ничего яснее, чем взятое из Книги I «Политики» выведение знака, который образует человеческую привилегию логоса, знака, способного выявить некое сообщество в эстесисе5 справедливого и несправед­ливого, вокруг фонэв, которое только и способно вы­ражать ощущения испытанного удовольствия и не­удовольствия. Кто находится в присутствии живот­ного, обладающего даром членораздельной речи и способностью к ее манифестации, знает, что он имеет

211

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

дело с животным человеческим, а стало быть, поли­тическим. Единственная практическая трудность — как узнать, по какому знаку мы распознаем знак; как мы удостоверяемся, что человеческое животное, про­изводящее своими устами перед вами некий шум, действительно артикулирует речь, а не просто вы­ражает некое состояние. Кого мы не хотим призна­вать в качестве политического существа, мы начина­ем не видеть как носителя знаков политичности; мы начинаем не понимать, что он говорит, не слышать, что из его уст исходит речь. То же самое происходит и тогда, когда мы мысленно часто возвращаемся к оппозиции между смутной домашней частной жиз­нью и светозарной публичной жизнью равных. Что­бы отказать какой-либо категории, например, тру­дящимся или женщинам, в возможности быть по­литическими субъектами, традиционно требовалось констатировать, что они принадлежат к «домашне­му» пространству, к пространству, отделенному от публичной жизни, откуда якобы могут доноситься лишь стоны или крики, выражающие страдание, го­лод или гнев, но где не услышишь речей, обнаружи­вающих общий эстесис. И политика тех, кто входил в такие категории, всегда состояла в том, чтобы ре-квалифицировать эти пространства, явить в них ме­сто сообщества, пусть даже сообщества простой тяж­бы; дать себя увидеть и выслушать как говорящих существ, причастных некоему общему эстесису. Эта политика состояла в том, чтобы дать увидеть то, че­го не видно; услышать как речь то, что было слышно только как шум; проявить как чувство общего блага и общего зла то, что предъявлялось только как вы­ражение конкретного удовольствия или конкретных горестей.

212

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

Сущность политики заключается в разногласии. Разногласие — это не столкновение интересов или мнений. Это проявление нетождественности ощути­мого самому себе. Политическая манифестация дает увидеть то, у чего нет оснований быть увиденным; она вкладывает один мир в другой, к примеру, мир, где завод представляет собой публичное место, в тот, где завод — место частное; мир, где трудящиеся го­ворят, и говорят о сообществе, в тот мир, где они во­пиют, чтобы выразить свою боль. Это основание, в силу которого политика не может отождествляться с моделью коммуникативного действия. Данная мо­дель предполагает партнеров, уже сложившихся в качестве таковых, и дискурсивные формы обмена, как имплицирующие сообщество дискурса, принуж­дение к которому всегда объяснимо. Но ведь харак­терная черта политического разногласия заключает­ся в том, что партнеры не сформированы точно так же, как предмет и сама сцена дискуссии. Кто пока­зывает, что он принадлежит к некоему общему миру, какого другой не видит, — не может получать преи­мущество, исходя из логики, вытекающей из какой-либо прагматики коммуникации. Рабочий, аргумен­тирующий публичный характер «домашнего» дела заработной платы, должен свидетельствовать о ми­ре, где его аргумент является аргументом, и свиде­тельствовать о нем для того, у кого нет рамок и кон­текста, чтобы увидеть его. Политическая аргумента­ция представляет собой в то же время манифестацию мира, где она — аргумент, обращенный компетент­ным в своем деле субъектом, по поводу некоего иден­тифицируемого объекта, тому адресату, от которо­го требуется увидеть объект и выслушать аргумент, видеть и слышать который «в нормальном случае» у

213

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

него нет оснований. Это построение парадоксально­го мира, объединяющего совершенно разрозненные миры.

Тем самым политика не имеет ни собственного ло-куса, ни естественных субъектов. Манифестация яв­ляется политической не потому, что она наделяется таким-то местом и касается такого-то объекта, но по­тому, что ее форма есть форма столкновения между двумя разновидностями разделения ощутимого. По­литический субъект не является группой интересов или идей. Это оператор особого диспозитива субъек-тивации тяжбы, благодаря которой существует по­литика. Тем самым политическая манифестация яв­ляется всегда точечной, а ее субъекты — кратковре­менными. Политическое различие всегда находится на грани исчезновения: народ почти растворен в на­селении или в расе, пролетарии почти смешиваются с трудящимися, защищающими свои интересы, про­странство публичной манифестации народа — с аго­рой купцов и т. д.

Итак, выведение политики, исходя из особого ми­ра равных или свободных людей, противопоставлен­ного миру необходимости, берет за основу политики как раз то, что служит предметом ее тяжбы. Тем са­мым сама политика обязана слепоте тех, кто «не ви­дит» того, у чего нет повода и локуса, чтобы быть ви­димым. Об этом образцово свидетельствует место из книги «О революции», где Ханна Арендт комменти­рует текст Джона Адамса, отождествляющий горести народа с тем, что «его не видят». Само такое отож­дествление — комментирует она — может исходить только от человека, принадлежащего к привилеги­рованному сообществу равных. Зато его «с трудом смогут понять» люди иных категорий. Можно удив-

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

литься необычайной глухоте, которую это утвержде­ние противопоставляет множественности дискурсов и манифестаций «бедняков», ориентированных как раз на модус их видимости. Но в этой глухоте нет ни­чего случайного. Она образует цикл с допущением обосновывающего политику изначального разделе­ния того, что как раз является постоянным объектом образующей политику тяжбы. Она образует цикл с дефиницией homo laborans1 в разделении «образов» жизни. Этот круг вычертила не политический теоре­тик Ханна Арендт. Это сам круг «политической фи­лософии».

ТЕЗИС 9

Поскольку характерная черта политической филосо­фии есть обоснование политического действия в мо­дусе свойственного ему бытия, характерная черта политической философии заключается в устранении тяжбы, составляющей политику.

И как раз в самом описании мира политики фи­лософия осуществляет это устранение. Ее эффектив­ность увековечивается как раз в нефилософских или антифилософских описаниях мира политики.

То, что характерная черта политики — быть делом субъекта, который «властвует» самим фактом того, что не имеет права властвовать; то, что принцип на­чала/власти тем самым становится непоправимо раз­деленным, а политическое сообщество превраща­ется как раз в сообщество тяжбы — вот секрет той политики, с которой изначально сталкивается по­литическая философия. Если у «древних» и имеет­ся какая-то привилегия по отношению к «новым», то

214

215

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

состоит она в восприятии этого секрета, а не в про­тивопоставлении сообщества блага сообществу по­лезности. Под безобидным термином «политическая философия» кроется драматическая встреча филосо­фии с политикой как исключением из закона архе и со стремлением философии заменить политику, под­чиняясь этому закону. «Горгий», «Государство», «По­литика», «Законы» свидетельствуют об одном и том же стремлении устранить парадокс или скандаль­ность «седьмого права», чтобы превратить демокра­тию просто в разновидность неопределимого прин­ципа «правительства сильнейшего», которому с этих пор противостоит только правительство ученых. Эти диалоги свидетельствуют об одном и том же стрем­лении подчинить сообщество единственному закону разделения и изгнать пустую часть коммунитарного тела, которую образует демос.

Но это изгнание происходит не в простой фор­ме оппозиции между хорошим режимом единого со­общества, иерархизированного согласно принци­пу единства, и дурным режимом разделения и бес­порядка. Оно происходит согласно предположению, отождествляющему соответствующие политиче­ские формы с соответствующими образами жизни. И это предположение уже действует в процедурах описания «дурных» режимов, в частности, демокра­тии. Как мы сказали, политика в целом развертыва­ется в интерпретации демократической «анархии». Отождествляя ее с рассеянностью желаний демокра­тического человека, Платон преобразует форму по­литики в способ существования, а пустоту — в из­быток. Прежде чем быть теоретиком «идеального», или «замкнутого полиса», Платон является осново­положником антропологической концепции полити-

216

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

ческого, той, что отождествляет политику с развити­ем свойств некоего типа человека или образа жизни. Такой-то «человек», такой-то «образ жизни», такой-то город — вот где прежде всяких рассуждений о за­конах или способах воспитания в идеальном полисе, даже прежде разделения сообщества на классы, про­исходит разделение ощутимого, отменяющее поли­тическую сингулярность.

Таким образом, начальный жест «политической философии» имеет двойную значимость. С одной сто­роны, Платон обосновывает сообщество, являющее­ся осуществлением принципа нераздельности; сооб­щество, строго определенное как тело, общее с его местами и функциями и с его формами интериориза-ции общего. Платон обосновывает некую архиполи­тику как закон единства между «занятиями» в поли­се, его этос, т. е. способ обитать в некоем месте, и его номос — как закон, но еще и как особый оттенок, со­гласно которому подобный этос проявляется. Такая это-логия сообщества вновь делает неразличимыми политику и полицию. А политическая философия поскольку она стремится наделить сообщество еди­ным основанием — обречена заново отождествлять политику и полицию, упразднять политику в обосно­вывающем ее жесте.

Но Платон изобретает еще и способ «конкретно­го» описания производства политических форм. По существу, он изобретает сами формы отвержения «идеального полиса», управляемые формы оппози­ции между философским «априоризмом» и социоло­гическим анализом или конкретной политологией форм политики как выражений образа жизни. Это второе наследие глубже и долговечнее первого. Со-цио-логия политического — второй ресурс полити-

217

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

ческой философии, который, зачастую «против» нее, свершает свой основополагающий проект: обосно­вать сообщество однозначным разделением ощути­мого. В частности, токвилевский анализ демократии, бесчисленные варианты и суррогаты которого под­питывают рассуждения о современной демократии, об эпохе масс, об индивиде масс и т. д., вписывает­ся в непрерывность теоретического жеста, отменяю­щего структурную сингулярность права без права и доли обездоленных, переописывая демократию как социальный феномен, коллективное осуществление свойств определенного типа человека.

И наоборот, отстаивание чистоты bios politikos6, республиканской конституции сообщества против индивида или демократической массы, оппозиция политического и социального сопричастны действи­тельности того же узла между априоризмом «респу­бликанского» переоснования и социо-логическим описанием демократии. Противопоставление поли­тического социальному — с какой стороны за него ни взяться — представляет собой дело, полностью определенное в рамках политической философии, т. е. при вытеснении политики философией. Провоз­глашенное сегодня «возвращение» политики и поли­тической философии имитирует начальный жест по­литической философии, не улавливая ни ее принци­па, ни цели. В этом смысле оно представляет собой радикальное забвение политики и напряженного от­ношения философии к политике. Социологическая тема конца политики в обществе постмодерна и по­литологическая тема возвращения политики порож­дают друг друга в двойном начальном жесте поли­тической философии и конкурируют между собой в одном и том же забвении политики.

218

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ ТЕЗИС 10

Конец политики и возвращение политики — два взаимодополняющих способа упразднять полити­ку в простом отношении между социальным госу­дарством и государством этатического диспозитива. Расхожим обозначением этого упразднения служит «консенсус».

Сущность политики состоит в основанных на раз­ногласиях модусах субъективации, которые мани­фестируют отличие общества от самого себя. Сущ­ность консенсуса — не мирная дискуссия и разу­мное согласие, противопоставленные конфликту и насилию. Сущность консенсуса есть упразднение разногласия как отрыва ощутимого от самого себя, упразднение избыточных субъектов, сведение на­рода к сумме частей социального тела, а политиче­ского сообщества — к отношениям между интере­сами и чаяниями подобных различных частей. Кон­сенсус есть сведение политики к полиции. Это конец политики, т. е. не свершение ее целей, но попросту возвращение нормального положения вещей, поло­жения несуществования политики. Конец политики есть всегда присутствующий край политики, како­вая является всегда точечной и временной деятель­ностью. Возвращение политики и конец политики — две симметричных интерпретации, имеющих одно и то же последствие: устранение самого понятия по­литики, а также недолговечности, хрупкости, пред­ставляющей собой один из ее существенных элемен­тов. Возвращение политики, провозглашая конец узурпации социального и возвращение к чистой по­литике, попросту затемняет тот факт, что социаль-

219

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

ное никоим образом не имеет сферы собственного существования, но является объектом политической тяжбы о разделении миров. Возвращение политики тогда представляет собой утверждение того, что су­ществует собственный локус политики. Тем самым выделяемый собственный локус политики не может быть ничем иным, кроме локуса этатического. Тео­ретики возвращения политики фактически утверж­дают ее непреходящий характер. Они отождествля­ют ее с государственной практикой, принцип кото­рой заключается в вытеснении политики.

Социологический тезис о конце политики симме­трично полагает существование социального госу­дарства, где у политики уже нет оснований суще­ствовать — потому ли, что она уже добилась целей, создав именно такое государство (экзотерический, гегеле-фукуямовский американский вариант), ли­бо потому, что эти формы уже не приспособлены к текучести и искусственности сегодняшних экономи­ческих отношений (эзотерический, хайдеггеро-ситу-ационистский европейский вариант). Тогда этот те­зис сводится к декларации о том, что капитализм, если исчерпать его логику до конца, приводит к уве­ковечению политики. И тогда в нем делается вывод либо о поражении политики перед лицом Левиафа­на, ставшего нематериальным, либо о ее преобразо­вании в разрозненные, сегментарные, кибернетиче­ские, игровые и т. д. формы, приспособленные к тем формам социального, что соответствуют высшей ста­дии капитализма. Тем самым в этом тезисе обнару­живается непонимание того, что у политики как раз нет никаких оснований присутствовать в каком бы то ни было социальном государстве, а противоречие между двумя логиками является постоянной даннос-

220

^ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

тью, которая определяет свойственные политике слу­чайность и хрупкость. Это означает, что окольным марксистским путем он на свой лад подтверждает те­зис политической философии, который обосновыва­ет политику особым образом жизни, и основанный на консенсусе тезис, который отождествляет поли­тическое сообщество с социальным телом, а следо­вательно, политическую практику с практикой го­сударственной. Споры между философами возвра­щения политики и социологами ее конца тем самым представляют собой просто споры о порядке, в кото­ром необходимо принимать предпосылки политиче­ской философии, чтобы интерпретировать основан­ную на консенсусе практику упразднения политики.

^ ИСТОЧНИКИ ТЕКСТОВ

«Конец политики» — переработанное сообщение, сделанное на франко-бразильском коллоквиуме о власти, проведенном в Международном философском коллеже в мае 1988 г., по пригла­шению Пьер-Жана Лабаррьера.

«Использование демократии» — доклад на коллоквиуме «Де­мократия, социальная демократия и участие» [Democratic,, demo­cracies social у participacidn], организованном в Сантьяго-де-Чили в декабре 1986 г. Центром изучения современной действительно­сти [Centra de Estudios de la realidad contempordned], под руко­водством Родриго Альваяя и Карлоса Руиса-Шнейдера.

«Политика, идентификация и субъективация» — перевод до­клада, сделанного на коллоквиуме «Вопрошание идентичности» [.Questioning Identity], организованного в ноябре 1991 года жур­налом October. Английский вариант доклада фигурирует в кол­лективном сборнике под редакцией Джона Райхмана [Rajchman] (Routledge, 1995).

«Сообщество равных» — доклад, сделанный на конференции, проведенной в 1987 году в рамках форума Международного фи­лософского коллежа, по приглашению Мигеля Абенсура и с уча­стием Алена Бадью.

«Недопустимое» — воспроизведение сообщения, сделанно­го на коллоквиуме «Жан Боррей. Разум другого», проведенном в июне 1993 г. в рамках Международного философского коллежа. Труды этого коллоквиума опубликованы под тем же заглавием в издательстве L'Harmattan под руководством Патриса Вермерена [Vermeren]. Первое издание этого текста вышло в 1995 г. в номе­ре 29 журнала Genre humain, посвященном «добрым чувствам».

«Дело другого» — доклад, прочитанный на встрече «Франция-Алжир. Перекрестные взгляды», организованной в мае 1995 г. в Доме писателей Франсуазой Пруст и Мохаммедом Сиди Барха­том. Он был опубликован в феврале 1997 г. в номере 30 журна­ла Lignes.

«Тезисы о политике» первоначально прочитаны в октябре 1996 г. в Институте Грамши в Болонье, в рамках мероприятия «Ландшафты современной французской мысли», организован­ной французскими культурными службами во Франции. Тог-

223

^ ИСТОЧНИКИ ТЕКСТОВ

да их было одиннадцать, так же как и в их первой публикации по-французски в журнале Filozofski Vestnik/Acta Philosophica, № XVII (2/1997), журнале люблянского Института философии. Объединив тезисы 5 и 6, я уменьшил их количество до десяти.

Первый, второй и четвертый тексты фигурировали в первом издании этой книги, ^ Aux bords dupolitique (Osiris, 1990). Все тек­сты были переработаны по случаю этого нового издания.

ПРИМЕЧАНИЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ

1. Ж. Рансьер употребляет слово «полиция» в архаическом для французской традиции и не свойственном русской тради­ции смысле. Оно приблизительно соответствует тому, что у нем­цев в XVIII в. называлось «Polizeiwissenschaft», полицейской на­укой. — Прим. пер.

2. La Mesentente. Politique et philosophie, Paris, Galilee, 1995.

3. В оригинале стоит французское слово doxique, т. е. прилага­тельное, образованное от древнегреческого слова doxa, из много­численных значений которого в данном случае здесь, по-видимо­му, имеется в виду «нечто утверждаемое, но не доказанное» или «мнение других». — Прим. пер.

^ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

Конец политики, или реалистическая утопия,

1. Имеется в виду Франсуа Миттеран. — Прим. пер.

2. Власти (лат.). —Прим. пер.

3. Власти (лат.). —Прим. пер.

4. В оригинале игра слов: jeune-Premier — «первый любовник как актерское амплуа». —Прим. пер.

5. Скорее авторитетом, нежели повелениями (лат.). — Прим. пер.

6. Почтенный благодаря чуду письменности (лат.). — Прим. пер.

1. Политического искусства (др.-греч.). —Прим. пер.

8. Я попытался представить принципы этого пересмотра в четвертой главе книги La Mesentente. Politique et philosophie, Galilee, 1995.

9. См. об этом, например: Штраус Л. О классической полити­ческой философии // Штраус Л. Введение в политическую фило­софию. М.: Праксис, 2000. С. 50—68. — Прим. пер.

10. Крика, голоса (др.-греч.). —Прим. пер.

225

ПРИМЕЧАНИЯ

11. Совете (др.-греч.). —Прим. пер.

12. «Политика», 1, Щ 1292 b 37/38. Цит. по: Аристотель. По­литика / Пер. с др.-греч. С. А. Жебелева //Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. TV. M.: Мысль, 1984. С. 499.

13. В данном случае Аристотель имеет в виду такую разновид­ность демократического правления, при котором формально в управлении государственными делами могут участвовать все лю­ди, имеющие статус граждан, однако на деле в управлении уча­ствуют только те из них, кто может иметь досуг. — Прим. пер.

14. Ничейная земля (англ.). —Прим. пер.

15. «Политика», 1, VI, 1319 b 36/38. Цит. по: Аристотель. По­литика / Пер. с др.-греч. С. А. Жебелева. С. 576.

16. Здесь под «полимеризацией» имеется в виду рассредоточе­ние аффектов по всему обществу с целью ослабления их интен­сивности. — Прим. пер.

17. Английское слово «cool» — «прохладный» — здесь обыгры­вается в значении «не требующий особого напряжения душев­ных сил» и одновременно как жаргонное выражение «классный», «тот, что надо». —Прим. пер.

18. Имеется в виду лидер Национального фронта Франции, один из крайне правых французских политиков Жан-Мари Ле Пен. —Прим. пер.

19. Архаичнейшее (др.-греч.), превосходная степень от arkha'ion. —Прим. пер.

20. Вероятно, имеются в виду двухсотлетие Великой Француз­ской революции и некролог начинающейся с нее революционной эпохе, которая, по мнению некоторых западных историков и фи­лософов, завершилась с падением Берлинской стены в 1989 го­ду. — Прим. пер.

21. Кроме того, эта утопия сказывается на средствах, предла­гаемых для успешного осуществления этого уравнения. В обшир­ных планах реформы образования, которые готовит любое мини­стерство, осознающее свои обязанности, с упорством повторяет­ся одна и та же совокупность предложений. Это предложения по организации времени: предлагается укоротить учебный день и удлинить учебный год, сократить уроки на пять минут или пере­распределить периоды труда и каникул.

Конечно же, эти меры находят обоснование в трудах психоло­гов и педагогов — и их дополнительная привлекательность за­ключается в экономии средств; но настойчивость, с какой они предлагаются, гораздо больше свидетельствует о вере в магиче­ские силы времени: в такие силы, что уже не кажется невозмож-

226

ПРИМЕЧАНИЯ

ным достижение чудесного результата при манипулировании временем даже вслепую.

22. Триктрак или шашки дают лишь приблизительные эк­виваленты для pettoi (камушки), использовавшихся во многих играх у греков. Подлинная природа упомянутой здесь игры об­суждалась Бек де Фукьером (Becq de Fouquieres, Les Jeux des an-ciens, Paris 1869) и X. Джексоном (Н. Jackson, Journal of Philol­ogy, 7, 1877). Продираясь сквозь разногласия и несообразности комментариев, самым логичным было бы предположить, что фи­гура azux — неподвижная и способная напасть на любую фигу­ру, встающую на соседнюю клетку, а не фигура, изолированная и окружаемая в процессе игры (поскольку это вопрос различия по природе).

Весь отрывок — хороший материал для дискуссии по установ­лению текста и его синтаксическому членению.

23. Последних из варваров (лат.). — Прим. пер.

24. Jean-Frangois Lyotard, «Le survivant», in Ontologie etpoliti-que. Hannah Arendt, Editions Tierce, 1989.

25. Покаяния (др.-греч.). —Прим. пер.

26. Проблемы воображаемой инкорпорации и демократиче­ского разделения находятся в центре внимания работ Клода Ле-фора [Lefort]. Понятие какого угодно множества стало предме­том систематической философской разработки в «Бытии и собы­тии» Алена Бадью.

Необходимая ссылка на два — хотя и весьма различных — мыслительных предприятия наделяет автора этих строк ответ­ственностью за то, что мыслится здесь в тех же терминах.

27. Рансьер противопоставляет «инкорпорированные сообще­ства», которые, по его мнению, не являются подлинно демокра­тическими, «каким угодно сообществам», «не учитываемым сооб­ществам», которые, на его взгляд, способствуют демократическо­му преобразованию общества. — Прим. пер.

28. Инкорпорацию сообществ в «исключающее Единое» Ран­сьер противопоставляет свободному разделению «каких угодно сообществ», возникающих в связи с конкретными задачами клас­совой борьбы и быстро преобразующихся при изменении этих за­дач. — Прим. пер.

^ Использование демократии

1. Переведено на французский язык под менее многозна­чительным заглавием: Principes et limites de la democratic mo-

227

ПРИМЕЧАНИЯ

derne [«Принципы и границы современной демократии»], La Decouverte, 1985.

2. Т. е. искоса, исподтишка. — Прим. пер.

3. Обмен богатствами. Когда богатый афинянин отказывал­ся от публичного финансового поручения, утверждая о недоста­точных размерах своего состояния, заменяющий его мог потребо­вать такого обмена (способ недопущения мошенничества).

4. Цит. по: Платон. Государство // Платон. Соч.: В 3 т. М.: Мысль, 1971. Т. 3. Ч. 1. С. 378. — Прим. пер.

5. Там же. С. 373. — Прим. пер.

6. «Политика», 1, Щ 1294 b 35/36. Цит. по: Аристотель. По­литика / Пер. с др.-греч. С. А. Жебелева. С. 505.

7. Демократической жизнью (лат.). — Прим. пер.

8. Деятельной жизни (лат.). —Прим. пер.

9. Французское слово «demonstration» имеет значение как «доказательство», так и «демонстрация», что обыгрывается в рас­суждениях Рансьера. — Прим. пер.

10. Sens commun, словосочетание, означающее «здравый смысл», в данном контексте переводится как «общий смысл», по­скольку Рансьер имеет под ним в виду «смысл, навязываемый всем группой, борющейся за свободу и равенство». — Прим. пер.

11. См. Gabriel Gauny, Le Philosophe plebeien, textes assembles et presentes par J. Rancieres, Paris, La Decouverte/Presses univer-sitaires de Vincennes, 1983.

12. Т. е. экономию общежития. — Прим. пер.

13. См. Jacques Ranciere, Le Maitre ignorant, Paris, Fayard, 1987, и здесь же «La communaute des egaux».

14. Pierre Bourdieu et Jean-Claude Passeron, Les Heritiers, а также La Reproduction, Paris, Editions de Minuit, 1964; 1970. Я рассматриваю здесь эти тезисы на уровне обобщенности, кото­рая стала известной в политической doxa, независимо от после­дующей эволюции каждого из двух авторов.

15. Досуг, праздность (др.-греч.). —Прим. пер.

16. Jean-Francois Lyotard, Tombeau de I'intellectuel et autres papiers, Paris, Galilee, 1984. Здесь я опять-таки имею в виду те­зисы, в которых систематизировалась мысль определенной эпо­хи. Тогда как в последующих произведениях Жан-Франсуа Ли-отар непрестанно подрывал всякую оптимистическую интерпре­тацию постмодернизма.

17. В других местах своей книги Рансьер подчеркивает, что демос, инкорпорируясь в фиксированную социальную структуру,

228

ПРИМЕЧАНИЯ

вырождается в охлос. Всякая инкорпорация, по Рансьеру, чрева­та обездвижением, вырождением, архаизацией. — Прим. пер.

^ Политическое, идентификация, субъективация

1. Первые значения этого древнегреческого слова — «началь­ство» или «начало». — Прим. пер.

2. В данном случае: быть сильным (др.-греч.). —Прим. пер.

3. В данном случае: начальствовать (др.-греч.). — Прим. пер.

4. Отверженного (англ.). —Прим. пер.

5. В грамматике — связь с помощью союза «и» логически не­совместимых фактов. — Прим. пер.

6. Неточного употребления имени или термина (англ.). — Прим. пер.

^ ЧАСТЬ ВТОРАЯ СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

Сообщество равных

1. Из «Посвящения Гансу Кароссе» (Rilke R. M. Werke in drei Banden, II, 76, Leipzig, 1978). — Прим. пер.

2. Рансьер пишет inter-esse, «быть-между». —Прим. пер.

3. Рим, XII, 5, что дополняется I Кор, XII, 12.

4. Pierre Leroux, De I'Egalite, Paris, 1838.

5. Общественно-религиозное течение, конгломерат общин, су­ществовавших в Палестине во II в. до н. э.—I в. н. э. — Прим. пер.

6. Тимократия у Платона («Государство», VIII) есть та воин­ственная монархия, которая незаметно соскальзывает к олигар­хии, к правлению денег.

7. Дружбы, любви (др.-греч.). —Прим. пер.

8. Цит. по: Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1984. С. 464. — Прим. пер.

9. «Политика», 1, III, 1281 b 1/3.

10. Имеется в виду то, что Леру намеренно заменяет слово «фидитиес» (скупые обеды) на слово «филитиес» (дружеские обе­ды), желая искусственно вписать своеобразную греческую тради­цию в последующую христианскую. — Прим. пер.

11. Братство (франц.). —Прим. пер.

12. Перифраза апостола Павла, / к Коринфянам, XII, 12, in:

229

ПРИМЕЧАНИЯ

«Traditions communistes», La Fraternite, decembre 1842, p. 110.

13. «Discours 32», in: Gregoire de Nazianze, Discours de 32 a 37, Paris, Editions du Cerf, 1985, pp. 109—111.

14. Один из семи холмов, на котором расположен Рим. — Прим. пер.

15. Я разбирал притчу именно в этом смысле, анализируя во второй главе La Mesentente интерпретацию Балланша.

16. Лучших (др.-греч.). —Прим. пер.

17. А. В. Карташев в книге «Вселенские соборы» (М., 1994) на­зывает их, соответственно, «омиусианами» и «омоусианами». — Прим. пер.

18. Послание Павла к Филиппийцам, обильно цитируемое Марием Викториной в трактате «Против Ария», особенно в раз­делах 1, 9, 13, 21 и т. д., in Traites theologiques sur la trinite, Paris, Editions du Cerf, 1960, t. II.

19. Равный (лат.). —Прим. пер.

20. La Regie de saint Benoit, traduit et commentee par A. de Vogue, Paris, Editions du Cerf, 1960, t. 1.

21. Saint Basile, Lettres, Paris, Les Belles Lettres, 1957, t. I, p. 54.

22. В переводе С. А. Жебелева — «преодоление самого себя» (Платон. Соч.: В 3 т. М.: Мысль, 1971. Т. 3. Ч. 1. С. 221). — Прим. пер.

23. Равенства (др.-греч.). —Прим. пер.

24. Saint Basile, Traite du Saint Esprit, Paris, Editions du Cerf, 1946,1.1, pp. 204—206.

25. La Regie de saint Benoit, op. cit., p. 562.

26. Le Populaire, 21 Janvier 1849. По поводу истории сообще­ства икарийцев я позволяю себе рекомендовать отсылку к мо­ей книге «Ночь пролетариев», La Nuit des proletaires, collection «Pluriel», Paris, Hachette, 1997.

27. От противного (лат.). —Прим. пер.

28. В определении (лат.). —Прим. пер.

29. Основания познания (лат.). —Прим. пер.

30. Основания бытия (лат.). —Прим. пер.

31. Относительно более обширных соображений на эту те­му позволю себе отсылку к моей книге Le Maitre ignorant, Paris, Fayard, 1987.

32. Имеется в виду Июльская революция 1830 года во Фран­ции, которая навсегда свергла династию Бурбонов во Фран­ции. — Прим. пер.

33. Права (лат.). —Прим. пер.

230

ПРИМЕЧАНИЯ

34. Политической жизни (лат.). —Прим. пер.

35. По выбору (лат.). — Прим. пер.

36. Т. е. равенства в действительности (лат.). —Прим. пер.

37. Т. е. равенства «на бумаге» (лат.). —Прим. пер.

Недопустимое

1. Мишелем Рокаром. — Прим. пер.

2. Такое отсутствие критериев, согласно Сёрлю, дает предпо­сылку, в высшей степени безразличную к сингулярности приве­денного им примера. Как доказала Кэте Гамбюргер, несколько строчек из Айрис Мёрдок, процитированные Сёрлем в качестве совершенно неотличимых от строк из газетной статьи, наоборот, изобилуют признаками выдуманности или литературности.

3. Joan Borrel (Jean Borreil), L'Artiste-roi, Aubier, 1990.

4. В оригинале — trouble, не только «беспокойство», но и «мут­ность», «непрозрачность». —Прим. пер.

5. Arthur Danto, L'Assujetissementphilosophique de I'art, Paris, Editions du Seuil, 1993.

6. Имеются в виду инсталляции Марселя Дюшана и поп-арт Энди Уорхола. —Прим. пер.

I. Proles — по-латыни «потомство», а слово proletarius перво­начально означало «производящий потомство», и лишь в системе Сервия Туллия оно стало обозначать «гражданин, принадлежав­ший к неимущему и неподатному сословию, но юридически сво­бодный». — Прим. пер.

8. Сущности не следует приумножать без необходимости (лат.). —Прим. пер.

9. L'artiste-roi, op. cit.

10. Имеется в виду картина Гюстава Курбе (1849), охаракте­ризованная Бодлером как одно из первых произведений реали­стической живописи. —Прим. пер.

II. Герои одноименного романа Гюстава Флобера. — Прим. пер.

12. Richard Rorty, Contingence, ironie et solidarite, Paris, Arma-nd Colin, 1992.

13. По мнению Рансьера, такие сущности, как литература и пролетариат, не вписываются в «арифметическую концепцию общества», чего, на его взгляд, не понимают Рорти и Сёрль. — Прим. пер.

14. См. J. Ranciere, Mallarme. La politique de la sirene, Paris, Hachette, 1996.

231

ПРИМЕЧАНИЯ

15. Jean Borreil, La Raison nomade, Payot, 1993.

16. Имеется в виду роман Р. М. Рильке. — Прим. пер.

17. Имеется в виду французский поэт Франсис Жамм (1868— 1938), об уютном доме которого в Пиренеях рассуждает нищий герой романа Рильке (Рильке Р. М. Записки Мальте Лауридса Вригге. М., 2000. С. 37—38). — Прим. пер.

18. Многих (др.-греч.). —Прим. пер.

19. Рильке Р. М. Записки Мальте Лауридса Бригге. С. 44. — Прим. пер.

20. Там же. С. 45. — Прим. пер.

21. Рансьер считает, что мыслить призраками, т. е. понятия­ми, не поддающимися однозначному определению, предпочти­тельнее, нежели упрощать мир посредством консенсуса. — Прим. пер.

Дело другого

1. Pierre Bourdieu, «Revolution dans la revolution», Esprit, Jan­vier 1961.

2. Bruno Etienne, L'Islamisme radical, Hachette, 1987, p. 142.

3. Ibid., p. 143.

4. Сартр Ж. П. Бытие и ничто. М.: Республика, 2004. С. 558. — Прим. пер.

5. «Мы» — в продолжении этого текста — будет обозначать попросту политическое поколение, взятое в его глобальности.

6. Les Damnes de la terre, Paris, Editions Maspero, 1960, p. 26.

7. Слово «последовательность» Рансьер, по-видимому, упо­требляет здесь в том же смысле, что и А. Бадью, — как последо­вательность событий между точками, определяющими границы эпохи. — Прим. пер.

8. Боснийский вопрос был образцовым для этого сдвига по­зиции другого. Он продемонстрировал, что фигура страдающе­го другого сама по себе не порождала никакой политики, потому что этот другой, в отличие от алжирского или вьетнамского дру­гого, не был нашим другим, и он не определял никаких отноше­ний нашего гражданства к самому себе. Все усилия политиче­ской борьбы относительно Боснии состояли в том, чтобы отойти от простого требования помощи жертвам, определить общий ин­терес, исходя из противопоставления в самой страдающей Бос­нии двух идей сообщества: идеи равновесного распределения на­селения и идентичностей, еще вписывающейся в полицейскую логику агрессора, — и идеи сообщества, к которому не принадле-

232

ПРИМЕЧАНИЯ

жат те, кто в силу простой случайности живет вместе, без иного принципа дистрибуции, нежели основополагающий принцип по­литики, принцип равенства кого угодно с кем угодно.

^ ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ДЕСЯТЬ ТЕЗИСОВ О ПОЛИТИКЕ

1. «Добродетель гражданина, по-видимому, и заключается в способности прекрасно и властвовать, и подчиняться» (Аристо­тель. Соч.: В 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1984. С. 451). — Прим. пер.

2. Дем — округ или участок в Аттике. — Прим. пер.

3. 1) Разделять; 2) владеть, управлять; 3) обитать (др.-греч.). — Прим. пер.

4. Законы (лат.). — Прим. пер.

5. Чувствовании (др.-греч.). — Прим. пер.

6. Звуке, речи, языке (др.-греч.). —Прим. пер. 1. Человека трудящегося (лат.). — Прим. пер. 8. Политической жизни (др.-греч.). —Прим. пер.

^ ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Название книги Ж. Рансьера «На краю политиче­ского» перекликается с названием знаменитой книги Л.-Ф. Селина «Путешествие на край ночи». Это про­ницательно подметил В. Лапицкий, озаглавив по­слесловие к своему переводу книги Рансьера «Эсте­тическое бессознательное»1 «Путешествие на край политики». Между тем Ж. Рансьер считает, что на­ши общества подошли к краю не только политики (как ее понимает Рансьер, исследуя генезис и герме­невтику этого понятия, начиная с Аристотеля), но и всего сколько-нибудь серьезного, что ее могло бы на­поминать.

Всякий субъект политического действия, по мне­нию Рансьера, должен понимать, что «политика приходит как всегда временная случайность в исто­рии форм господства»2, и не должен стремиться «ин­корпорироваться в исключающее Единое», т. е. в структуру господства. А. Бадью в «Кратком тракта­те по метаполитике»3 истолковывает политические воззрения Рансьера следующим образом. По Ран-сьеру, политику в полном смысле слова делают толь­ко «какие угодно группы», «не принимаемые во вни­мание группы и индивиды». «Кто был ничем», тот добивается признания, но, становясь всем, утрачи­вает способность заниматься политикой. Следова­тельно, чтобы продолжать заниматься политикой, он должен вновь стать ничем. Но такого почти ни­когда не бывает, а если и бывает, то только в «по­литических акциях чистого самопредъявления», ко-

235

^ ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

торые, на взгляд Рансьера, и являются политикой в чистом виде. Цель таких акций, напоминающих ак­ции художников-авангардистов (может быть, имеет смысл сравнить их с ситуационизмом Ги Дебора), — на короткое время, буквально на миг продемонстри­ровать альтернативную структуру общества, «струк­туру не-господства», в которой одни «какие угодно группы» находятся в состоянии вечной борьбы с дру­гими, равными им «какими угодно группами». Это броуновское движение «сообществ равных», по мне­нию Рансьера, предпочтительнее, нежели любые по­пытки его регулировать со стороны государства, т. е. «исключающего Единого».

Итак, по Рансьеру, существует три разновидности субъектов политического действия:

1) «Не принимаемые во внимание группы», ко­торые добиваются признания, инкорпорируются в фиксированные социальные структуры и перестают заниматься политикой;

2) «Не принимаемые во внимание группы», ко­торые занимаются политикой как искусством, ради «чистого самопредъявления»;

3) Ничем не связанные активисты типа Че Гева-ры (см. рассуждения Рансьера об играющей по осо­бым правилам фигуре azux из триктрака). На эту категорию делает ставку А. Бадью, упрекающий Рансьера в том, что он уделяет ей недостаточное внимание.

Все остальное, претендующее быть политикой, яв­ляется лишь ее видимостью либо относится к сфере полиции, либо — в лучшем случае — к сфере поли­тического (презираемая Рансьером парламентская говорильня), которое уже тоже подошло к своему краю.

236

^ ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Может быть, читатель будет несколько озадачен, встретившись с термином «полимеризация аффек­тов множественности». Употребляя химический тер­мин (в химии «полимеризация» — объединение не­скольких малых молекул в одну большую при осла­блении межатомных связей), Рансьер с беспощадной иронией оценивает попытки «заменить политику химией». Речь идет о «создании целой сети очагов наслаждения и удовольствия», в конечном счете ра­ди того, чтобы отвлечь население от классовой борь­бы и от ощущения социального неравенства. (Кста­ти, субъектом классовой борьбы у Рансьера является «демос», или «пролетариат», понимаемый в расши­ренном смысле: это все творческие люди, которым близка идея равенства). Государство и то, что Ран­сьер называет «структурами полиции», прямо или косвенно поощряют массовую киноиндустрию, поп-музыку, функционирование игровых автоматов и казино, клубы спортивных фанатов и т. д. Но все эти организации и процессы руководствуются «страс­тью исключающего Единого» и способствуют рас­пространению архаических аффектов ксенофобии и «чистой ненависти». (Получается, что от лозунга «„Спартак" — чемпион!» до лозунга «Россия — для русских!» один шаг, так как оба движимы «страстью исключающего Единого»).

Поэтому «свободная игра конфликтов» и разногла­сий; анархическое начало процессов, спонтанно про­текающих во множественности, с точки зрения Ран­сьера, предпочтительнее, нежели «научное управле­ние множественностью» с позиции исключающего Единого. И опять-таки следует подчеркнуть, что бла­готворными Рансьер считает лишь те конфликты, в которых утверждается не господство, но равенство

237

^ ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

одних «каких угодно групп» другим таким группам. Политическую и классовую борьбу Рансьер понима­ет именно как демонстрацию (т. е. доказательство) общественной структуры не-господства (пусть да­же посредством лозунга «Мы — немецкие евреи!», звучавшего в 1968 г., или ценой отказа считать себя французом в годы алжирской войны).

Выходит, что Рансьер ищет политику в стихии ее отсутствия. Так ли уж важны все его тончайшие выкладки для реальной политики? — спрашивает А. Бадью. Они, разумеется, важны для критики пар­ламентской демократии («капитало-парламентариз-ма») и для исторической герменевтики понятий (та­ких, как пролетарий, рабочий, иммигрант и т. д.). Но позитивную программу Рансьера Бадью считает путаной и недостаточно внятной, из-за чего возни­кает мысль о том, что Рансьер — вольно или неволь­но — принадлежит к тем самым отрицателям поли­тики, против которых выступает сам. Рансьер пы­тается заменить политику хитроумной и изящной политической философией, попадая тем самым в по­чтенную компанию критикуемых им политических философов, например, таких, как Ханна Арендт.

Б. М. Скуратов

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Рансьер Ж. Эстетическое бессознательное. СПб.; М.: Machi-па, 2004.

2 Наст. изд. С. 207.

3 Бадью А. Можно ли мыслить метаполитику? Краткий курс по метаполитике. М.: Логос, 2005. С. 189—203.

Жак Рансьер НА КРАЮ ПОЛИТИЧЕСКОГО

Перевод с франц. Б. М. Скуратова

Редактор А. Большаков Оформление обложки А. Кулагин Макет и верстка А. В. Иванченко

Издательская группа «Праксис» ИД № 02945 от 03.10.2000

Подписано в печать 08.02.2006. Формат 84 х 108/32

Бумага офсетная. Печать офсетная

Тираж 2000 экз. Заказ 420

ООО «Издательская и консалтинговая группа „ПРАКСИС": 127486, Москва, Коровинское шоссе, д. 9, корп. 2

http://www.praxis.su

http://www.politizdat.ru

e-mail: praxis@hotbox.ru

Отпечатано с готовых диапозитивов

в ОАО «Типография „Новости"» 105005, Москва, ул. Фр. Энгельса, д. 46

ISBN 5-901574-55-9




9063570495625944.html
9063630826984206.html
9063703563774730.html
9063826568682143.html
9063955011050974.html